положа руку на сердце

Чернобыльский ангел

Деревянные дома с весёлыми резными наличниками окружали густые яблоневые сады и аккуратные огороды. Перед каждым домом был разбит палисадник. Цветочная радуга в нём меняла краски с ранней весны до глубокой осени. Вдоль сонной улицы росли такие же сонные мальвы. Их широкие листья были припудрены дорожной пылью, как будто растение служило фильтром — не пропускало её в ухоженные палисадники. Осенью разгулявшийся ветер срывал рыжие листья каштанов, бросал их на дорогу и, напрягая силы, ворошил, перегонял с места на место, а ещё шустро разбрасывал по тротуарам коричневые каштаны. Осенний город становился похожим на конопатого, лохматого пацанёнка — хулиганистого, но очень доброго.

Много лет назад в этом провинциальном городе действовала только одна церковь. Она была построена пленными французами после войны 1812 года и освящена в честь Архангела Михаила. Здание храма сохранилось, но интерьер обветшал: фрески потемнели, позолота потускнела, всё требовало капитального ремонта. Настоятель подвигнул на благое дело многих, собрал деньги, и в храме закипела работа. Приезжие мастера старательно укладывали новые полы, заново штукатурили и расписывали стены. Фрескам батюшка уделял особое внимание. Он подолгу стоял и смотрел, как по сырой штукатурке художник быстро кладёт краску.

Наконец труды подошли к завершению. Старые иконы в золочёных киотах выглядели по-новому, и храм смотрелся благолепно. Вот только Ангела в нише восточной стены никак не удавалось прописать. То крыло не так завёрнуто, то лик слишком печальный, то власы как ветром растрёпаны. В итоге или художник недоволен, или настоятелю не нравилось…

Чернобыльский ангел

Наступило 26 апреля 1986 года. После майских праздников через город потоком пошли бетономешалки, пожарные, скорые. Казалось, что их собрали со всего света.

«Чернобыльская катастрофа» — эти слова вошли в лексикон. Они провели границу между «до» и «после» аварии. Формировалась новая жизнь…

Не стало слышно смеха и криков детей — их увезли в безопасные места. Опустевший город изнывал от необычной жары, неизвестности и тревоги.

Прихода почтальона ждали всей улицей. Первое письмо от ребёнка из этих самых безопасных мест счастливая мама читала для всех внезапно собравшихся женщин. Плакали тоже всей улицей, плакали и радовались первой весточке. Плакали от нежданной беды, разрушившей спокойную жизнь. Плакали, надеясь, что всё образуется.

До августа шли через город колонны бетономешалок, пожарных машин, скорых. Навстречу им ехали вереницы автобусов. В них сидели усталые, молчаливые, с пустыми лицами люди. Автобусы останавливались у магазинов, но никто не выходил, только руководители групп приносили лимонад, соки и канистрами чистую воду.

Городок оцепенело ждал: выселят или оставят в родном углу, куда проникла непонятная, незримая радиация. Слухи, пересказы очевидцев, а главное, молчаливые, без всякого выражения, лица людей в автобусах убеждали, что пришла страшная беда.

Месяц за месяцем текло время. Городок не стали выселять. Вернулись дети, снова зазвучал на улицах их смех. Слухи о страшных последствиях аварии множились. Но люди толком ничего не знали и не ощущали беды. Денег стали платить намного больше — «гробовые», — достаточный привесок семье. В общем, притерпелись, привыкли.

Говорили, что через лет двадцать радиация скажется увеличением онкологических заболеваний. Но, возможно, это тоже слухи…

В церковь люди стали ходить чаще. Возжигали свечи и подолгу стояли у Ангела с изломанным крылом и развевающимися волосами. В народе его прозвали «Чернобыльский Ангел».

Художника испугал уровень радиации в городе, и он уехал в безопасное место. Ангел остался не дописан. Казалось, он спешит куда-то и второпях забыл надеть на голову тороки, и от быстрой ходьбы растрепались светлые волосы. Незавершённый рисунок воспринимался как следствие катастрофы. Грустный и тёплый взгляд Ангела проникал в самое сердце. Хотелось утешить его печали и рассказать о своих.

Ангел, действительно, постоянно спешил. Летел туда, где чьё-то сердце в горячей и отчаянной молитве звало на помощь.

Чернобыльский ангел

* * *

Вот Ангел незримо стоит на кухне красивого ухоженного дома. Семья готовится ужинать. Только вечером все могут собраться вместе. Отец (хозяин дома), поникший и грустный, молча садится за стол, за ним дети и зять, мать подаёт ужин.

— Что с тобой, отец? — спрашивает она озабоченно.

— Ничего! Ничего, кроме напрасно сделанной работы и выброшенных миллионов.

— Каких миллионов? Где их выбросили? Я подниму, — смеясь, сказал зять. Отец печально поглядел на него, тот и замолчал. Понял, что сейчас не время шутить, случилось что-то серьёзное.

— Отец, не томись, расскажи, — тихо и проникновенно попросила мать.

— Что рассказывать! Вы знаете, мы строили дома для переселенцев из Чернобыльской зоны. Делали на совесть, не считались со временем. Хотели, чтобы люди быстрей вселились и жили вблизи родных мест. Оборудовали красиво, в каждом доме чешская сантехника, её нельзя нигде достать. 80 домов построили, сдали, работали круглосуточно — и всё напрасно. Уровень радиации очень высокий. Жить там нельзя, бросили все дома и… чешскую сантехнику.

Отец заплакал. Слёзы текли по усталому лицу, он вытирал их ладонью, и горький стон вырывался из его груди. Ангел незримо подтолкнул мать, и она обняла мужа, гладила, как ребёнка, утешала. Дети, никогда не видевшие плачущего отца, испуганно смотрели. Дочь подошла к нему и тихонько тоже стала гладить вздрагивающие широкие плечи. Так и застыли скорбной группкой. Ангел взмахнул крыльями — и лёгкий ветерок развеял горестное молчание.

— Родители пережили войну, и мы с этой бедой справимся, только пошли Господь разум правителям. А мы справимся, — повторил отец и смущённо улыбнулся.

— Простите меня, испортил ужин! Очень обидно и жалко всего стало. Чешская сантехника — её не достать.

— Далась тебе эта сантехника, теряли и больше, — ответила мать.

— Я пойду, прилягу, устал что-то…

Ангел неслышно полетел за ним. Отец прилёг на диван и, как маленький ребёнок, со всхлипом, горестно вздохнул. Ангел махнул крылом — тёплый ласковый сквознячок коснулся усталого тела. Ангел печально глядел на спящего и нежно гладил кончиками крыльев измученное лицо.

Через полгода отец умер. Ангел ничем не мог помочь, только испросил у Бога «…безболезненной и мирной» кончины.

Чернобыльский ангел

* * *

Молодая женщина тихо шла по знойной улице, её губы неслышно произносили:

— Сыночек, мой маленький, как ты? Отзовись, напиши, сыночек!

Жаркая материнская молитва рвалась из сердца, и Ангел незримо шёл рядом с женщиной.

— Алина, Алина!

Женщина обернулась и увидела, что сзади бежит почтальон и машет конвертом в руке.

— Письмо! Твой адрес, твой сыночек!

На конверте, детским почерком, правильно написаны город, улица и номер дома, а вместо фамилии — «моей маме».

— Читай, Алина, скорее!

Женщина, плача, торопливо разрывает конверт и читает письмо, написанное большими буквами вразброс, с множеством ошибок — самое дорогое в мире письмо. Сынок пишет, что учительница хорошая, покупает им мороженое, вот только заставляет съедать весь обед и мыть каждый вечер ноги и зубы.

Женщины смеются и плачут. Выбегают из домов другие — и письмо читают снова и снова. Вскоре в магазине и на других улицах рассказывают, что Алина получила весточку от сына. Он пишет, что учительница заставляет всё съедать и каждый вечер мыть зубы. Значит, всё в порядке: дети сыты и досмотрены.

Назавтра письма получают все.

Чернобыльский ангел

* * *

Бабка Ганка, или Гануся, как ласково называли её соседи, была маленькой, сухонькой и очень деятельной старушкой. Горожане говорили, что, если стать в любой точке города, обязательно в течение дня встретишь её там.

Дел у бабули было немерено. Она помогала соседке ловить козу Розку, упрямую и вредную животину, норовившую выдрать вбитый в землю колышек и убежать на свободный выпас. Она приглядывала за шустрыми близнецами молодой соседки, осваивающими окружающее пространство и опрокидывающими на себя всё, что могли достать.

— Китя кака! — причитали малыши после того, как потаскали за хвост кота, который их поцарапал.

А ещё бабка Ганка часто проведывала больную соседку, заносила ей кусочек пирога и рассказывала городские новости. Небольшой огород Гануси тоже требовал заботы.

Всё бы ничего, но юркая бабка Ганка постоянно из-за спешки попадала в самые нелепые и опасные ситуации. Торопясь, она не глядела под ноги. Часто спотыкалась или вовсе летела кубарем с незамеченной ступеньки. Однажды наступила на приоткрытый канализационный люк и проваливалась в колодец, но не до конца. Тяжёлая крышка придавила грудь, и Ганка зависла, крича так, что сбежалось полгорода.

— И как это наша бабка Ганка ещё калекой не стала? Видно, у неё хороший Ангел-хранитель, — шушукались соседи после освобождения старушки из плена.

И действительно, Ангел, как только Гануся засобирается куда-то, не спускал с неё глаз. В критической ситуации незримо её поддерживал, и всё обходилось — отделывалась Гануся синяками да ссадинами.

Сейчас, когда близнецов увезли, с огородом она управилась, деятельной натуре стало скучно.

По радио говорили, что ничего нельзя есть с огорода — радиация. Она решила провести эксперимент: нарвала и перебрала щавель с грядки. Положила его в чугунок, добавила всё, что нужно для наваристого борща, и поставила в горячую печь. Гануся пережила войну и считала, что страшное — это то, что взрывается.

— Если взорвётся, значит, правда, радиация опасна.

Решила от взрыва спрятаться в погребе, а ступеньки лестницы ветхие, потрескивали даже под цыплячьим весом Гануси. У раскрытого зева погреба истово перекрестилась, говоря:

— Ангел мой, будь со мной, иди передо мной!

Ангел послушно пошёл по лестнице вниз, Гануся за ним, деревянные перекладины даже не скрипнули. Просидела часа два в холодном погребе. Не дождавшись взрыва, она вылезла наверх, убеждённая, что радиация — это выдумка.

— Надо тщательно мыть овощи — и всё будет хорошо, — заключила она, а наваристый борщ съели вечером с соседкой под рюмочку водки.

Утомлённая пережитым днем, Гануся уснула, Ангел полетел дальше.

Чернобыльский ангел

* * *

У девочки Василинки были чудные глаза: узкие, вытянутые к вискам, необычного василькового цвета. Глаза-васильки глядели куда-то вглубь себя, не замечая окружающего. Казалось, что она живёт в нездешнем мире. Так оно и было.

Василинка видела Ангела, говорила с ним на своём языке, состоящем из одних гласных звуков. Ангел её понимал. В чудном мире мелодичных звуков, плавных текучих движений и нежных жемчужных красок им было хорошо вдвоём.

Часто пронизывающие звуки, резкие движения, яркие, грубые краски окружающего вводили девочку в ступор. Всё пространство вокруг неё сворачивалось в спираль грязного бурого цвета. Спираль стремилась захватить и поглотить Василинку, и она начинала истошно кричать. Тогда Ангел нежно её баюкал. Она успокаивалась, и с трудом, медленно сфокусировав взгляд на чём-либо, возвращалась в обычный мир.

Василинка, девочка с глазами-васильками, была брошенным ребёнком-дауном. В семь лет выглядела трёхлетней. Она долго не могла ходить, резкие и порывистые движения нянечки пугали её. Ей очень хотелось быть самостоятельной. Ночами Василинка стала учиться ходить, Ангел, когда она падала, подхватывал. И удивила всех, когда без помощи прошла от кроватки до стола.

Василинка была умной девочкой, всё понимала, если с ней говорили мягко, ласково, без резких движений. Ангел показывал, что нужно делать, и она повторяла за ним.

Однажды на прогулке девочка увидела стоящую у забора женщину, похожую на её Ангела. Женщина смотрела на детей, бегающих по игровой площадке. У неё были печальные ангельские глаза, растрёпанные ветром волосы. Василинка подошла к забору, молча глядела на стоящую и, протянув сквозь прутья маленькую ручку, стала гладить её плащ.

— Какой ты василёк! Маленькая моя, ты меня жалеешь, — певуче проговорила женщина.

Василинка усердно закивала головой и продолжала гладить.

— Как зовут тебя? — спросила женщина.

Девочка ещё усерднее закивала головой.

— Её так и зовут — Василёк, Василинка, — сказала подошедшая воспитательница. — Удивительно, она не подходит ни к кому! А вас вон как гладит!

— Почему она молчит?

— Потому, что не умеет говорить. Даунёнок она!

Присев, мягко и осторожно женщина сквозь прутья протянула руку к Василинке, дотронулась до плеча. Малышка склонила головку к плечу, щёчкой прикоснулась к руке и ласково потёрлась о неё. Ангел незримо распростёр над ними свои крылья, овеял их теплом. Василинка и женщина замерли. Их переполнило чувство близости и нежности друг к другу.

— Нам пора идти, — тихо сказала воспитательница и медленно протянула руку Василинке.

Женщина долго смотрела им вслед. Ангел легонько повернул головку девочки, она обернулась и плавным движением руки помахала женщине. Показала пальчиком на женщину, потом на Ангела и радостно заговорила на своём певучем языке, состоящем из одних гласных звуков. Ангел ей утвердительно закивал и сказал:

— Да, да, Василёк, эта женщина очень добрая. Ты ей понравилась.

— Она моя мама?

— Пока нет.

— Василинка, успокойся, мы идём к детям, скоро обед, покушаем, — нянечка не слышала, не видела Ангела. Ей казалось, что девочка встревожена встречей с женщиной, певуче говорит сама с собой.

Женщину звали Наташей. У неё было всё: любящий и любимый муж, красота, молодость, дом — полная чаша. Не было главного — детей, и не будет никогда. Страшное слово «никогда» представлялось Наташе бездонной пропастью, в которой падаешь из одной глубины в другую, и так бесконечно.

Наташа приходила к детскому дому, когда ребят выводили на прогулку, и подолгу стояла возле ограды и смотрела на них. Ангел стоял рядом. Одинокие дети, ждущие ласки и тепла, и одинокая женщина, жаждущая отдать материнское тепло и ласку. Ангел хотел, чтобы это свершилось, но выбор должна сделать Наташа сама.

Вечером она рассказала мужу о девочке-васильке.

— Представляешь, у неё глаза такого же василькового цвета, как у тебя! Мои любимые глаза, — и Наташа нежно поцеловала мужа.

— Завтра пойдём и посмотрим, какой василёк ты нашла. А что не разговаривает — научится.

Юридическое оформление заняло много времени. Только Василинка знала, как Ангел способствовал быстрому оформлению каких-то важных бумажек, по мнению строгих, с резкими голосами, тётенек.

Пока оформляли документы на усыновление, директор детского дома, вопреки установленным правилам, разрешила Наташе и Павлу брать девочку домой.

Крестили Василинку в храме Архангела Михаила. На воскресную службу ходили уже втроём: Василинка с мамой и папой. Девочка всегда становилась у ниши восточной стены. Смотрела на чернобыльского Ангела и что-то тихо-тихо говорила. Её шепот был похож на щебет певчей птицы. Через год Василинка заговорила. Это случилось в храме. Все трое, приняв Святые Дары, слушали благодарственные молитвы, когда священник провозгласил: «С миром изыдем!». Девочка взяла родителей за руки и повела к нише восточной стены. Показывая пальчиком на Ангела, тихо и певуче, растягивая гласные, сказала:

— Мой Ангел!

Маленькой ручкой дотронулась до Наташи и Павла:

— Мои мама и папа! — и утверждающе повторила:

— Ангел, мама, папа! — вздохнув, подумала и нежным голоском жалобно сказала:

— Я хочу кушать.

Радостные, они вышли из храма.

Тёплый весёлый ветерок взлохматил листья каштанов, срывая с деревьев, и разносил их по улице. Василинка, собрав охапку листьев, бросала их вверх и напевно говорила:

— Дождик, золотой дождик!

Ветерок подхватывал листья и кружил их в чудном танце.

Чернобыльский ангел

* * *

Сегодня город, похожий на лохматого рыжего пацанёнка, живёт так же, как и раньше — неторопливо и размеренно. Играют свадьбы и плачут на похоронах, смеются дети и спешат на работу взрослые, ссорятся и мирятся — всё идёт своим чередом.

И Ангел, вместе с людьми, молит Бога, чтобы в его городе, украшенном лохматыми вихрями рыжих каштановых листьев, никогда больше не ехали вереницы бетономешалок, пожарных машин, скорых. А в автобусах сидели весёлые люди. На улицах звучал детский смех, и детвора бросала вверх рыжие листья каштанов, весело крича:

— Дождик, идёт золотой дождик!

Ангел оберегает свой город и спешит на зов того, кому плохо. Так он устроен: вся его ангельская сущность воспринимает боль каждого живущего как крик о помощи.

Тамара КОШЕВНИКОВА

15.05.2019

Поделиться с друзьями: