Деревня, которой нет

Деревня, которой нет

По яркому августовскому небу бежали наперегонки озорные пушистые облачка. Голубой чашей оно опрокинулось над широким участком земли, заросшим бурьяном. Только маленький клочок когда-то огромного колхозного поля был покрыт засохшей картофельной ботвой. На нём копалась бабулька, иссохшая, под стать стеблям картофеля, одетая в бурый халат. Она проворно разгребала почву узловатыми руками, выбирая крупные розовые клубни и бросая их в плетёный кош, а, наполнив его, пересыпала картошку в мешки до половины, чтобы удобно было грузить их на старую тележку…

— Добрая картошка уродила, хватит всем — детям, соседке и мне на зиму…

Мысли, перескакивая с одного на другое, заставляли старушку то улыбаться, то хмуриться, иногда и говорить вслух (как сейчас), по привычке одинокого человека. Перевезя выкопанный за день урожай, бабулька присела на лавочку у забора, согнув усталую спину и положив руки на колени, и стала смотреть на деревенскую пустую улицу. Тишину августовского вечера сейчас изредка нарушали только разноголосое пение птиц да звуки падающих с деревьев листьев.

Деревня, которой нет

А до «беды» на закате дня в деревне слышались и мычание коров, идущих с выгона, и призывы их хозяев, и квохтанье кур, и крики и смех детей; тогда ещё и эти звуки наполняли деревенский вечер.

Беда случилась в 1986 г., когда приехали в деревню милиция и военные и увезли всех в безопасные места. Тогда ещё не старушка, женщина истово молилась Богу, чтобы Он её и хозяина помиловал; и спрятались они в маленьком сараюшке, стоявшем среди крапивы и старых кустов смородины. Просидели там до ночи, потом вышли на деревенскую улицу, и стало страшно: ни огонька, ни человеческого голоса, лишь соловьи, как всегда, выщёлкивали свои трели, да где-то заполошно голосил петух.

Так и остались жить с Богом и незримой чернобыльской бедой в обезлюдевшей деревне; позже вернулись ещё семь человек, поддавшись ностальгии по родным месте. Хозяин стал часто ходить на пригорок, где раньше стояла церковь, разрушенная в страшное время. Он поставил там скамейку и подолгу сидел, думая о чём-то; однажды поделился своими размышлениями с женой:

— Беда пришла за грехи наши!

— Какие такие грехи? Не грешнее других: не убиваем, не крадём, живём своим горбом! ─ осердилась она.

— Не грешные, а церковь разрушили, иконы спалили; помнишь?

— Так малые были, годков по восемь; что мы могли сделать?

И вспомнила бабулька церковь на пригорке: белая с голубым куполом, украшенным золотыми звёздами, и крыша, покрытая потемневшим от времени гонтом, напоминавшим растрёпанные птичьи перья. Радостная такая церковка была; издалека видна, ещё деревни из-за деревьев не рассмотреть, а церковь беленькой свечой с голубым куполом — словно огоньком, показывает дорогу к родной хате, ко всему, что дорого тебе. И не стало церкви в деревне — из-за страха и людского безумия. Зарос пригорок вездесущим бурьяном, и только старожилы помнили о ней.

Деревня, которой нет

Вот и задумал хозяин восстановить церковь на прежнем месте. Но, куда ни ездил, какие пороги ни обивал, просил и малое, и большое начальство, — везде один ответ: «Нельзя! Деревня в официальных документах числится выселенной, её нет нигде, и жителей тоже нет». А на вопрос: «Как же они, девять человек, живущих в деревне, которой нет?» — следовал ответ: мол, они — нарушители установленного порядка, и их личное дело, рисковать своей жизнью или нет…

Затем всё изменилось: стали восстанавливаться храмы, в соседней деревне открылась церковь, был назначен постоянный священник, который служил Божественную литургию по воскресениям и праздничным дням. И уже заметно постаревшие хозяин и его жена зачастили в эту церковь. Вставали затемно, брали с собой бутылку воды и немудрёный завтрак и неспешно отмеряли восемь километров до храма. Там обязательно причащались и так же неторопливо возвращались домой, останавливаясь в берёзовой роще, чтобы разговеться.

Тихая радость наполняла их; казалось, что никакой беды не было, ласково, заботливо, передавали лучшие куски друг другу, говорили обо всём: о детях, живущих в городе; о недужной соседке, нуждающейся в помощи; о картошке, которую пора копать или садить. Слушали стрекотанье цикад или шелест падающих листьев, звонкую трель жаворонка либо печальное курлыканье отлетающих журавлей. Но отходило праздничное воскресенье, и наступали будни, наполненные тяжёлой деревенской работой в опустевшей местности. Хозяин не оставлял своих хождений по инстанциям, но деревня по-прежнему «ни в каких ведомостях не значилась»…

Деревня, которой нет

Вот уже бабулька третий год одна, отошёл её хозяин к Господу тихо и мирно, причастившись за два дня до кончины. На вопрос, с кем живёт сейчас, кротко отвечала: «С Богом». С Ним она разговаривала и утром, и днём, и вечером, и бессонными ночами. Просила здоровья детям и внукам, упокоения душе ушедшего хозяина и многочисленным родным и близким. А ещё просила Бога о восстановлении церкви...

То ли молитвы помогли, то ли… На месте разрушенного храма начали возводить часовню в честь Божией Матери. А старушка, избитая годами и переживаниями, но радостно взбодрённая, взбиралась на пригорок и, глядя на строителей, молилась об их здравии и благодарила Бога за милость Его.

И вот наступил день освящения. Чин совершал сам владыка. Бабулька, собрав оставшиеся силы, испекла каравай, не хуже свадебного, чтобы достойно встретить епископа. И слушая дивное пение архиерейского мужского хора, она непрестанно благодарила Господа и верила, что когда-нибудь рядом с часовней построят белую с голубым куполом-огоньком церковь, и зазвенят ребячьи голоса, и наполнится вечерними звуками деревня, которой нет… Пока…

Жизнь ведь продолжается. И мысли небесные с земными «перекликаются»: «Хорошо, что добрая картошка уродила, хватит всем — детям, соседке и мне на зиму…»

Тамара КОШЕВНИКОВА, г. Мозырь

Иллюстрации Виктора САНЬКО

Поделиться с друзьями: