положа руку на сердце

Дежурство

Закончилась служба, разошлись прихожане. Улучив момент, мы с Леной обратились к священнику:

— Отец Александр, можно нам сегодня подежурить?..

Я, человек малодушный, боялся, что отец Александр нахмурит брови и отрывисто спросит:

— Подежурить? Зачем?

У меня не было точного ответа. Зачем?.. Я не знаю. Вероятно, у каждого прихожанина наступает некий момент истины: Литургия, скрещённые перед причастием руки, твой нестройный шёпот в стройном хоре «Отче наш…» И ты вдруг понимаешь: этого недостаточно, мало, надо что-то ещё…

Тогда я вспомнил про ночные дежурства. И подумал: хотя бы вот так. Хоть так…

Вопреки моим опасениям, отец Александр ничего не спросил, лишь пристально посмотрел на нас с Леной — год назад он венчал нас — и сказал:

— Хорошо.

А затем добавил:

— Подойдите к Ангелине. Она покажет вам, что да как.

И устремился по не подвластным моему разумению делам.

Священники всегда куда-то спешат; их надо ловить на ходу, осторожно касаясь развевающихся рукавов… Прихожан много, а священник — один, понятно; и я поймал себя на мысли, что по-мальчишески радуюсь: мол, тоже… словил.

Мы нашли Ангелину, старосту храма. Взяли запасные ключи. Узнали подробности. Выслушали указания. И отправились домой.

Весь день я поглядывал на часы.

Я чувствовал себя десятилетним мальчишкой, в нетерпении ожидавшим чуда праздника — дня рождения, Нового года, похода с отцом в зоопарк…

Наконец наступил вечер. В десять часов мы подошли к храму.

Стилизованный под керосиновый фонарь светильник тускло освещал крыльцо. И от этого храм казался кораблём, плывущим в темноте то ли по морю, то ли по небу.

Мы поднялись по гулким ступеням, отворили дверь. Над свечной лавкой, даже не лавкой — невысокой перегородкой, горел ночник, отбрасывая неправильной формы тень. У алтаря теплилась лампадка.

Мне и раньше доводилось бывать в пустом храме. Вернее, мне казавшимся пустым… Службы нет или она закончилась, прихожане разошлись, и ты чувствуешь себя один на Один с Богом. Спокойно, только немного страшно, как в тёмном, враждебном для незнакомца лесу; но страшно не для тебя, ведь ты знаешь в этом лесу каждую тропинку, каждый бугорок, и ветви шумят, как музыка волн…

Одинокая старушка в шалевом платке стоит у потемневшей иконы. Щепотка пальцев ходит вверх-вниз… Свечница протирает подсвечник. Огарки свечей гулко падают в поднос на полу… Кто-то, скрытый колонной, тяжело поднимается по лестнице из подвального притвора…

И всё равно мне казалось всегда — храм пуст.

Сейчас же мы действительно были одни. Лики со стен смотрели на нас уже не столь строго, как днём.

Мы приложились к иконе на аналое.

Я огляделся, боясь потревожить почти осязаемую на ощупь тишину. Было ощущение, что я заглянул за кулисы, приобщившись к тайне, о существовании которой не знал. Хотя какая здесь тайна? Пустой, погружённый в темноту храм?

Но в храме всегда есть некая тайна — пустующем ли, заполненном ли. И чувство приобщённости к ней не покидало меня до конца дежурства.

Мы стали с Леной в середину. И опять нахлынуло это непередаваемое чувство — один на Один.

Мы начали молиться, читали акафисты, поочерёдно сменяя друг друга на каждой кафизме…

Вырос я в Советской Союзе. Атеист, живший во мне двадцать лет, шевельнулся, поднялся со дна. Вспомнился гоголевский «Вий». Пустой храм, наши тихие голоса, чуть слышное эхо — весь этот раннегоголевский антураж. Но я отогнал Гоголя прочь, и муть, поднятая со дна, улеглась…

Мы дочитали акафисты, я вышел на крыльцо. Невдалеке шумело шоссе. За редким перелеском мерцал электричеством ночной город.

Повеяло прохладой.

Я постоял минут пять, ещё раз глянул на марево города и, поёживаясь от ночной сырости, вернулся в храм.

Так возвращаются с пыльной, усталой дороги в родной дом.

Александр ВОРОНЕЦКИЙ

Поделиться с друзьями: