положа руку на сердце

На реках Вавилонских

У каждого к Богу свой путь: одних с рождения верующая семья наставляет на православную стезю (но таких в 80-е годы прошлого столетия было мало); другие приходят к Богу, потеряв близких (идут за утешением, имея «велию» надежду когда-нибудь соединиться с тем, кого любили); третьи ищут смысл жизни...

Я пришла к Богу из любознательности. Люблю во всём докапываться до истоков. Прошу не путать с любопытством. Что делают в церкви, знала — молятся... молятся по утрам и вечерам. Храмы рассматривала только как архитектурные памятники. В Бога верила, но в душе. Считала, что посредники здесь не нужны, и молилась Ему так: «Боженька, Ты меня любишь и жалеешь, помоги!» И помогал.

Сегодня я уже почти 30 лет хожу на богослужения. Начиналось это в лихие девяностые. Возможно, для кого-то они были и не лихие, а приключенческие, полные разборок и неожиданного богатства. Для меня же — самое тяжёлое время: изнурительные поездки, тревога, страх…

Работала я тогда тренером, зарплата и в лучшие годы — «мышкины слёзы», а в девяностые равнялась 13 у.е. Правда, тренировать приходилось не каждый день и не по 8 часов.

И тут подружка-хохлушка Нина позвала в Польшу — продавать сельхозинвентарь. Сказано — сделано. Скупили в ближайшем сельмаге все косы и лопаты без черенков, загрузили в Нинкину старую «копейку» — и на Варшаву. Там в местечке близ столицы выгодно продали и закупили на все деньги кофточки, маечки, джинсы, кроссовки. Приехали домой — снова продали.

И закрутилось, и понеслось….

На реках Вавилонских

А таможня! О, это отдельная песня! Там нигде не висели правила перевозки: сколько можно, что можно, чего нельзя. Вся информация — на слуху. Кроме прозвища «челноки», нас называли ещё «оптовиками». На вопрос, сколько единиц товара в определение «опт» входило, весёлый таможенник отвечал:

— Если у меня плохое настроение, то и две единицы будет опт.

Яснее не скажешь. Проходили мы свои таможенные мытарства за поездку два раза: на польской и белорусской границах. Какая хуже или лучше, сегодня не могу сказать. У обеих одна задача — поймать «челнока» на контрабанде. Мы тащили всё, что давало хоть копеечный доход. Провоз лишних двух бутылок спирта «Рояль» окупал поездку в одну сторону. Проходишь таможенный контроль и просишь отчаянно:

— Божачка, каханы, літасцівы, памажы!

Когда помогал, когда нет. Если забирали лишние бутылки, сигареты — значит, не судьба. Обиды на Бога не было, шла игра по правилам: они ищут, а мы прячем.

Так мотались три года. С работы не увольнялись, договаривались с начальством, брали отпуск за свой счёт, одним словом — выкручивались.

Накануне Нового года сделали ещё одну поездку в Варшаву. Выгодно продали, закупили, а завтра — на поезд. Вечером решили поискать «вкусняшек» домой. Идём по столице Польши, лёгкие снежинки нехотя падают на землю, деревья. Витрины нарядные, ёлочки в них — одна краше другой. Празднично, ярко — поляки через два дня будут отмечать Рождество.

— Нинка, зачем ты таскаешь сумочку?

— Там документы, не хотела у хозяев оставлять.

— Купи завтра пояс и носи, сумка привлекает внимание.

Идём дальше по нарядной улице, разговариваем. Вдруг вижу: Нина отлетает от меня куда-то в сторону, и… нет её. Ошеломлённо оглядываюсь — рядом тёмная дыра арки. Ныряю туда: там на снегу лежит моя подружка, вцепившись рукой в сумку, которую пытается вырвать наклонившийся над ней парень. Вторая рука Нины дубасит его по чём попало. Всё происходит молча. Мелькает мысль: «Нинка не кричит — бережёт силы». Тогда я размахиваю своей котомкой с консервами, колбасой и со всей силы бью парня по голове. Вдруг слышу какой-то неприятный, очень резкий писклявый звук. «Это же мой голос, это кричу я!» — я его слышу, будто со стороны, и продолжаю бить сумкой парня…

И вдруг — тишина. Никого, кроме лежащей на снегу Нины. Бандит исчез. Помогаю подруге встать, молча минуем арку, у пешеходного перехода ждём зелёный. И тут моя хохлушка непередаваемым милым украинским говорком шепчет:

— Люська, я обпысалась! Уся мокрая!

— Ничего, дом рядом.

Продолжая молчать, будто на автопилоте, явились к месту ночёвки. Девочки-россиянки, как только мы зашли в квартиру, без слов всё поняли. Всучив нам чайные чашки, проворно раскупорив бутылку водки, налили почти до верха.

— Пейте!

— Умру, если столько выпью!

— Умрёшь, если не выпьешь! От испуга, от стресса умрёшь или «родимчик» приключится.

Упираться не было сил. Выпив водку на одном дыхании, облегчённо опустилась на стул. Нинку повели в ванную, переодели, постирали её бельё, уложили на диван. Налили ещё водки, заставили съесть что-то, зачем-то перевязали руку, укрыли одеялом. Нина тут же уснула.

На реках Вавилонских

Я сидела, абсолютно трезвая, и рассказывала, что случилось, беспрестанно повторяя: драпежник, драпежник...

— Кто такой драпежник?

— Хищник, раздирающий падаль!

— Ну, скажем, мы с тобой не падаль. Скорее, он падаль. Такие нападают на слабых, но вам повезло; он только начал охоту, видно, без опыта ещё. От настоящего драпежника вы так просто не ушли бы. Он убил бы или покалечил, но всё б отнял... Перевяжи и обработай завтра руку подруге. Она так держала сумку, что ногти впились в мясо. Раны у неё. Благодарите Бога и свечку поставьте в церкви…

Свечку я не поставила. Некогда было. Дома поднялась температура под сорок градусов. Сутки отлёживалась — вышла на работу. Затем продавала товар. И снова закрутили-завертели омуты житейские.

Подружка Нинка бросила торговые дела, сказав, что жизнь дороже, а я продолжала мотаться по городам и весям. Купила машину, одела, обула детей, могла позволить многое. Но деньги приходили и не уходили, а стремительно улетали.

Однажды, загружая сумки в вагон поезда, следующего в Минск (а каждая весила килограммов по двадцать), почувствовала резкую боль в животе.  Выбора не было: погрузилась, села на своё место и скрючилась от боли. Выпила болеутоляющее. Приехала, разгрузилась и… потеряла сознание.

Снилось мне безвременье. Плавала я в тёплом белом мареве, пытаясь не вспомнить, а определить, кто я или что. Время не остановилось — его просто не существовало… «Больница», — мелькнуло слово. — Но это было тысячи лет назад…

Так появилось время, затем — осознание, кто я и где. Включилась память, возникли чувства. Белое марево оказалось потолком. Санитарки, которые везли каталку из операционной, говорили, будто у меня были открыты глаза, и я пыталась что-то сказать.

В палату кто-то зашёл, склонился надо мною, и я услышала знакомый голос:

— Где моя умная больная? Как вы себя чувствуете?

— Хо-ро-шо… — слова выговаривались с трудом и медленно.

— Как вас зовут?

— Людмила. Откуда я вас знаю?

— Вы, Людмила, мне нахамили. Я — доктор, убирающий боль. — Он улыбнулся, взял мою руку, посчитал пульс.

Весёлые глаза доктора ласково смотрели на меня, и он произнёс:

— Всё хорошо. Когда поправитесь, в церкви свечку поставьте.

Лечащий врач на мой вопрос, когда я нахамила такому приятному, убирающему боль доктору, ответил, что на операционном столе. Я начала вспоминать, когда мне было больно. И вспомнила разговор:

— Шагай шире!

— Живот красивый, спортсменка, наверное. Пусть шов чаще, зато красивее.

Я чувствовала, как игла прокалывает живот. Больно, больно. Приятный голос:

— Как тебя зовут?

— Посмотри в карточку! Мне больно! Не скажу тебе ничего!

И всё, наступило безвременье.

Я рассказала доктору всё, что вспомнила.

— Всё так и было. Вы поступили в моё дежурство, и я оперировал вас. Ещё чуть-чуть — и не вытащили бы. Внутреннее кровоизлияние, и больше суток на ногах. Чудо, что спасли. В церкви поставьте свечку и благодарите Бога.

Вдруг я осознала — уже два раза могла умереть, но Бог меня спас…

На реках Вавилонских

Прошло время, я никуда не ездила, да и сил было мало. Много гуляла, бродила по раскисшим дорожкам парка. Мысли неспешно, в такт медленно идущим ногам, ворошили в памяти последние годы жизни. Поездки, холод и жара на рынках, опасности… Зачем всё это? Деньги? На хорошей работе я зарабатывала бы столько же. Только где эта работа с хорошими деньгами? Житейские реки опять захлёстывали и несли меня по течению. Безрадостные мысли лениво перетекали с одного на другое.

Сиротливые раздетые деревья, переплетаясь ветками, рисовали причудливые арабески на фоне серого неба.

Зима заканчивалась. В конце февраля она похожа на послеоперационного больного — немощного, быстро устающего, но желающего стать таким, как раньше. Отступая, зима пускала весёлое солнышко заглядывать в окошки, но, вдруг передумав, злилась — заметала всё вокруг колючим, похожим на мелкий град, снегом. И выдыхалась в бессилии, изнеможённо проливалась холодным дождём, смывая с трудом наметённые последние сугробы.

В парке вдруг запахло соком. Я вспомнила, как, приезжая первый раз куда-нибудь и выходя из вагона или стоя на трапе самолёта, я сразу глубоко вдыхаю, чтобы почувствовать запах. Каждая страна имеет свой аромат: Беларусь пахнет берёзовым соком, Израиль — фруктами, Латвия — солью и соснами, Польша — свежескошенной травой. В Париже стойкий запах гари, в старых московских квартирах пахнет метро.

Наслаждаясь упоительным запахом весны, увидела купола церкви. Вспомнила, что свечку так и не поставила. Третья попытка может плохо закончиться, но я об этом уже не узнаю. Зайду в храм, поблагодарю Бога. Лёжа на больничной койке, я постоянно говорила Ему: спасибо, Боженька, что оставил меня в живых, помоги стать здоровой. Потом всё забылось.

Смеркалось, в парке уже зябко и неуютно. Я вошла в церковь, купила самую большую свечу. Сумрак, пахнувший мёдом и воском, окутал меня. Горящие свечи и тишина. Шорох листов бумаги, покашливание и едва слышное «ля-я-я».

На реках Вавилонских

Свечу поставила у иконы Богородицы. У неё всё неправильно нарисовано: руки (таких длинных пальцев не бывает), лицо некрасивое, и Младенец, похожий на взрослого, только маленького роста. Остановилась и смотрела, жалея Её, некрасивую и беспомощную. Вдруг зазвучал чудный голос — бархатный, сильный. Пел, нежно жалуясь о чём-то трагическом, наболевшем. Он трепетно и шелковисто вился на фоне тихо звучащих мужских голосов. Рефрен «Аллилуйя» подчёркивал печаль рассказа.

Я слушала дивный голос и смотрела на икону Богородицы. Она преображалась: лицо становилось ликом — прекраснее не бывает. Глаза, как песня, — печальные, любящие. Она нежно и сильно прижала Младенца к Себе, оберегая от враждебного мира. Дитя трепетно прильнуло к Матери, и они стали единым целым, разделить которое не сможет и вечность.

Из песни я только поняла, что кто-то грустный сидел и плакал на реках Вавилонских, в ней звучала тоска о чём-то утраченном. Остальное непонятно…

Я беззвучно плакала, слёзы текли, размывая макияж. Вытирала лицо ладонями, боясь, что, вытаскивая платочек из сумки, нарушу удивительное грустно-покаянное чувство, охватившее меня.

И вдруг бархатный голос нежно запел о младенцах, убитых о камень. Странная песня, а может, молитва? Печальная и жестокая; почему её поют в церкви?

Огляделась: у кого спросить? Рядом стояла женщина в красиво завязанном шарфе и сосредоточенно что-то шептала. Прислушавшись, поняла: она повторяет за хором и через промежутки красиво, не торопясь, чёткими прямыми линиями накладывает на себя крест. Думаю: «Вот как надо креститься! А я криво, торопясь, машу, как лапой». Выбрав паузу, когда хор не пел и женщина не шептала, я спросила:

— Скажите, о чём пели в грустной песне — там ещё плакали на реках?

— Давайте на минутку выйдем в притвор, чтобы не мешать.

Интересно, прихожая в церкви называется притвором. Здесь всё не так. Мысли о песне перелетели на обсуждение интерьера. Женщина, улыбаясь, тихо сказала:

— Это псалом 136-й «На реках Вавилонских» в воспоминание евреев о плене вавилонском.

— Они убили младенцев? Как же так? А Бог, Который всё прощает?

— Это возмездие за разрушение Иерусалима. Дети жителей Иерусалима были убиты, и они взывают к справедливому возмездию. Есть и другое толкование святых отцов. Младенцы — это наши грехи в зародыше… Знаете, у нас при храме открылась воскресная школа для взрослых, работает по воскресеньям вечером. Приходите, там ответят на многие вопросы…

На реках Вавилонских

Так я стала посещать воскресную школу. Именно там узнала о псалмах, их толковании. Мой любимый псалом «На реках Вавилонских» выучила наизусть, прочитала всё о нём.

Преподаватели — молодые, только закончившие семинарию священники, учились вместе с нами. На наши бесчисленные вопросы часто говорили:

— Не знаю, почитаю и следующий раз расскажу.

Шаг за шагом, чуть-чуть продвигаясь вперёд и вновь отступая, началось моё воцерковление, растянувшееся на годы. Житейский омут захватывал и увлекал в притягательные глубины. Проходило время, и я, подобно блудному сыну, снова возвращалась в храм. И паки, паки… С каждым разом становилось легче переплывать реки житейские, минуя манящие омуты.

Любимое время — три недели перед Великим постом, когда поют псалом «На реках Вавилонских». Он рассказывает о таких, как я, жизнь которых проходит в барахтанье и суете. Мечемся от одного к другому, хлопочем о пустом, и захватывают нас реки Вавилонские, и несут в никуда. И нет ничего прекрасней, чем пристать к тихой незыблемой гавани Христовой и укрыться в ней. Но вначале ведь её нужно найти…

Тамара КОШЕВНИКОВА

25.02.2019

Поделиться с друзьями: