Каждый день он сидел на одном и том же месте — у церковной ограды, чуть справа от входа, в любую погоду — зимою и летом, и даже в проливной дождь. На вид ему было лет пятьдесят, а может, сорок, кто знает — потрёпанное жизнью лицо, суровые, будто тёсаные топором скулы, и вместе с тем — поразительно весёлые глаза.

Коляска у него была старая, такая же потрёпанная, как и он сам, и люди клали ему деньги прямо в ладони, потому что никакой шапки, понятное дело, не было, а был просто человек в инвалидной коляске, паперть и синева свежеокрашенного храма.

Нищий.

Их было много — нищих, разношёрстных, как сама жизнь. Грязные, неопрятные, не вызывающие доверия, часто — молодые, иногда — женщины. Мужчины молчали, а женщины были крикливы, и люди старались обходить их стороной, как обходят лужу на дороге или взбитую сапогами грязь.

Большинство явно собирало на выпивку: по идее, у церковной ограды должны были подавать больше, чем у дверей магазина, на это и был основной расчёт... И люди, действительно, подавали. Мало, но — подавали, особенно женщины — быстро, не задерживая ни руки, ни взгляда.

И тогда людям вслед неслось традиционное:

— Дай вам Бог здоровьечка! Помогай вам Господь!

Тому, кто был в коляске, подавали значительно больше. Видимо, оттого, что он единственный из всех соответствовал образу обделённого жизнью человека.

С ним заговаривали даже священники.

В отличие от других он выглядел, если можно так выразиться, — абсолютно своим.

Кто привозил его по утрам на паперть, и кто по вечерам увозил, — я никогда не видел. Но с самого утра, когда я шёл на работу, он уже сидел на своём месте.

Он никогда не просил, не говорил: «Подайте Христа ради...». Но неизменно повторял всякому:

— Доброе утро!

Даже если утро было совсем не добрым, и тогда прохожие останавливались, улыбались и отвечали:

— Да. Здравствуйте. Доброе утро...

Обычно я заранее, метров за сорок, пересчитывал мелочь в кармане, отбирал нужную, на мой взгляд, сумму, чтобы (стыдно сказать) не переложить ненароком лишнего — делать это на виду у просящего, как мне казалось, было бы неловко, — протягивал деньги и почти просил:

— Возьмите, пожалуйста.

Он аккуратно брал из моих рук мелочь, и я тут же ускорял шаг, будто только что совершил что-то неприличное.

Глупо, знаю, но ответьте мне: вы знаете, как подавать нищим?

Вернее, как подавать им — правильно?

И что при этом говорить?

Или не говорить?

Пусть левая твоя рука не знает, что творит правая? Но что это значит?

И так ли легко это понять?

Я не знал, как подавать нищим.

На подаяние это походило меньше всего. Больше всего это было похоже на взятку: некая плата за то, что ты — благополучен, а они — нет.

Взятку я давал один раз в жизни и чуть не умер со страху, и теперь, протягивая деньги, я так же замирал от страха и почти физически боролся с желанием побыстрее убежать.

Иногда этот нищий надолго пропадал.

По утрам я долго искал его глазами. Без его коляски, а главное — без его весёлых приветствий было уже неуютно, он стал уже традицией, этакой частью архитектурного ансамбля, и территория храма уже не казалась такой завершённой…

Проходили неделя за неделей, и тогда я думал: может, он умер, кто знает, всё-таки немолодой уже человек, инвалид, да и где, а главное — как он жил и живёт, не знал никто.

Но только стоило этим мыслям прокрасться, как он снова появлялся, на том же самом месте, будто назло всем пессимистам. Осунувшийся, ещё более потрёпанный, но такой же весёлый и живой.

Я часто думал о нём, об этом нищем. А ещё больше о том, что было бы со мною, окажись я на его месте. Ответа я не знал. Я бы просто, наверное, спился. Воя на луну от бессилия и неприспособленности к жизни.

Конечно, я не завидовал ему. Я им — восхищался. Ну, если не восхищался, то гордился точно. Гордился хотя бы внешней твёрдостью духа, словно эта твёрдость была и моей тоже. Так бывает у слабых людей — я знаю, о чём говорю.

И вот как-то раз — в октябре, почти уже в заморозки — он снова надолго пропал.

Прошёл месяц, за ним другой. Настала зима. Прошло Рождество. А его — не было. Первое время я часто думал о нём. Потом реже и реже. Воспоминания кажутся нам жирными нестираемыми бороздами, затем они тускнеют, от них остаются лишь контуры, но затем исчезают и они, как исчез и этот потрёпанный, но не сломленный нищий.

Всё шло своим чередом. Прошла зима. Потеплело.

Нищих на паперти прибавилось. Мужчины молчали, а женщины были крикливы, и люди старались их обходить стороной, как обходят лужу на дороге или взбитую сапогами грязь.

А того, в коляске — жизнерадостного, весёлого — не было.

Расцвела природа, солнце уже не пряталось за тучами, но он так и не появился. Ни через месяц, ни через два, ни через год.

Жизнь только издали похожа на сказку. Но иногда нет-нет да мелькнёт перед глазами потрёпанная коляска, весёлые глаза и неизменное при любой погоде:

— Доброе утро!

Александр ВОРОНЕЦКИЙ (+2018 г.)

Поделиться с друзьями: