положа руку на сердце

Признание

Ты захлопнула входную дверь и по привычке глянула в зеркало в прихожей. Вместо усталого лица перед тобой белел лист бумаги, сложенный вдвое и подвешенный на трюмо. Это была записка от мужа: "Уехал в командировку готовить очерк. Привет!

И снова бьёт каштанопад

Курантов жизни. Может, рано?..

А я печально-грустно рад,

Что твой сегодня день, отрада.

Сегодня вновь мне не дано

С тобою, милая, быть рядом...

Грустит-печалится окно

Сентябрьским жгуче-жёлтым взглядом.

Душа то горестно болит,

То тает, как от поцелуя,

То полыхает, как болид...

Тебя по-прежнему люблю я...

Кстати, срочно загляни в холодильник!"

Стащив сапоги (процедура, так любимая Генкой!) и сунув ноги в комнатные тапочки, ты прошла в кухню. В полупустом холодильнике, к своему удовольствию, ты обнаружила эскимо, завёрнутое в записку: "На здоровье – твоё и Сережкино!.."

Что-то тёплое и приятное разлилось по всему телу, а внутри, под самым сердцем, будто догадавшись, что именно о нём идёт речь, резво заёрзал Серёжка (непременно он!), которому через несколько месяцев являться на свет Божий... "А теперь, – читала ты дальше, – пойди в спальню и посмотри под кровать.

С неистощимыми Генкиными шутками ты сдружилась, и даже сейчас, утомлённая после напряжённого трудового дня, с готовностью участвовала в заочной игре, затеянной мужем. Ты словно ощущала его присутствие в квартире и, улыбаясь, следовала по азимуту в ожидании очередного счастливого подвоха.

Под кроватью ты нашла брошюру "В помощь молодым родителям", а в записке прочитала: "Устала, бедненькая? Извини. Я выбираю для тебя лёгкие упражнения – как врачи советуют. Ты только взгляни на люстру в зале!"

Взглянула. Пришлось идти в кухню за табуреткой, чтобы достать... детскую пустышку, перевязанную голубой лентой. И конечно, записку: "Финиш – в шкафу!"

– А-а-а, вот, негодник, в какую командировку ты уехал! Ну погоди у меня!

И ты решительно направилась в спальню, с радостным трепетом представляя, как сейчас крепко прижмёшься к Генкиной широкой груди, почувствуешь его желанные губы.

– Вы-хо-ди!

Муж был нем как рыба.

– Ах, так?

Ты дёрнула за дверку шкафа. К ногам упал лист бумаги, сложенный пополам. Почерк у Генки крупный и аккуратный:

"Под окном рябины алый сполох

Тщетно гасит ливень грозовой...

До тебя мой путь был страшно долог

По дороге пыльно-столбовой.

Я, конечно, путник запоздалый,

Да и ты в распутицу брела -

Молода, но взор такой усталый,

Жизнь-позёмка седи намела.

Мы стоим. И души плачут рядом,

И сердца рыдают в унисон.

Мы молчим одним и тем же взглядом:

Жизни наши на один фасон.

А вокруг кипят в потугах славы

Суета сует на злобу дня

И другие тленные забавы,

За собой обманчиво маня.

Я уже давно иду на север,

Ты бредёшь недавно, но на юг.

Мы – не в поле, где посеян клевер,

А на тракте в завыванье вьюг.

До тебя мой путь был страшно долог

По дороге пыльно-столбовой...

Под окном рябины алый сполох

Тщетно гасит ливень грозовой...

Лорочка, милая, не грусти. Буду через три дня. Я тебя (вас!) люблю".

В шкафу стояли розы и прислонённая к вазе иконка Пресвятой Богородицы.

 

Евгений БОРОВОЙ

Поделиться с друзьями: