положа руку на сердце

Пути Господни неисповедимы

Старик умирал. Превозмогая физическую боль, нестерпимую душевную муку, остатками сил стремился протянуть, удержать последний вздох, чтобы в предсмертное мгновение найти выход.

Чёткими и яркими образами всплывали забытые лица и события. Вся жизнь, тяжёлая и безрадостная, бесконечной кинолентой возникала в угасающем сознании.

Мелькали картинки не очень сытного детства, но лёгкого и крылатого. Казалось, что в нём не было дождей, хмурого оловянного неба — всегда было солнечно и ярко.

В памяти пронеслась армейская служба, постоянная муштра, огромные физические нагрузки, но довольно урчащий живот и не испытанное ранее чувство сытости.

Вспомнилось предложение пройти учёбу и служить партии в Особом отделе. Ему, простому пареньку из глухой деревни, дали возможность увидеть новые места, людей.

Потом женитьба, рождение детей… Но это прошло как бы где-то рядом, не затрагивая чувства. Вся его жизнь была посвящена служению партии. Партия — это вера, что вот-вот наступит прекрасное будущее и для него надо расчистить дорогу, извести сорняки и убрать мусор. Ему очень нравилось слово «зачистка». Выявить замаскировавшегося врага, зачистить место —партия доверила ему. А ненавистников было много, и борьба с ними поглощала всё время.

Вспомнилось предложение пройти учёбу и служить партии в Особом отделе

Перед стариком всплыло лицо — всклокоченные седые волосы на голове, бороде. Огромные, полные жалости и боли, глаза. Разбитый рот, выбитые зубы и шамкающий голос:

— Несчастный ты человек. Помоги тебе Господь!

Этот полутруп осмелился жалеть его!

Ярость багровым туманом переполнила его: он топтал лежащее тело, бил, бил в это бородатое лицо.

В чёрные глаза невозможно было смотреть, они проникали в самое нутро, пронизывали до дрожи.

— Где твой Бог? Скажи, где? Почему Он не поможет тебе? Нет Его!

— Рече безумный…

— Я безумный? Ах ты, сволота!

Он схватил священника за нелепую косичку и со всей силы дёрнул. Она осталась в его руке. Кровавой росой выступили капельки крови и медленно растеклись по безволосой голове батюшки.

Мучитель в исступлении бил косичкой по залитому кровью лицу.

—Твоя боль впереди. Боль непереносимая! Помоги тебе Господь!

Ему иногда снился один и тот же кошмарный сон: старик-священник махал ему оторванной косичкой и звал куда-то. Он глядел в чёрные глаза попа, и они превращались в бездонную пропасть, которая затягивала, и он падал, бесконечно падал, пока не просыпался мокрым от холодного пота. 

Сколько же их, вредителей партии, прошло через его руки! Он становился неистовым от их упорного нежелания отречься от своих заблуждений, от выдуманного Бога.

Были и другие — жалкие, трусливые.

— «Мы за ценой не постоим!» — в памяти всплыли слова песни. И действительно, не стояли. Предавали всех, отрекались от отцов и матерей, доносили на друзей, соседей — только бы выжить, любой ценой. Они вызывали омерзение, гадливость, к ним не хотелось прикасаться, и он их не бил. Дрожащие, как кисель, соглашались и подписывали всё.

«Мы за ценой не постоим!» — в памяти всплыли слова песни

В яростной борьбе с врагами народа и партии стремительно пролетели десятилетия, и наступило время «Кукурузника» или «хрущёвская оттепель».

— Какая оттепель? Сплошное разгильдяйство!

Пошли нападки на мёртвого «хозяина», на партию; порядки при нём стали называть «перегибами» и «культом». Ему хотелось перестрелять ниспровергателей «хозяина», но он подавлял яростные приступы ненависти и продолжал верно служить партии.

Единственное радовало в то время — «Кукурузник» обещал показать последнего попа по телевизору и приказал закрыть, разрушить оставшиеся храмы, но не успел. Самого убрали, не расстреляли, о чём старик сожалел, отправили «Кукурузника» на пенсию. Храмы остались, правда, очень мало.

Волею партии, в составе иностранной делегации, в качестве кого не помнил, он попал в Печерский монастырь. Один-единственный на весь Советский Союз, не считая Троице-Сергиевой Лавры, оставленной, чтобы иностранные голоса не вякали. Этот оплот и рассадник мракобесия, не уничтоженный вредный сорняк, который оккупировали недобитые враги партии.

Чистые тенистые улочки, не по-советски ухоженные дома городка сразу вызвали у него подозрение, что здесь гнездятся опасные для партии особи.

У высоких ворот их встретил молодой человек в поповской одежде, подпоясанный широким кожаным ремнём, поздоровавшись, предложил идти за ним.

— Взять бы этот ремень и отполосовать тебя им так, чтобы садиться не смог, — с ненавистью глядя на монаха, мечтал он.

Пройдя через ворота, стали спускаться по булыжной дорожке вниз к роскошному розарию.

— Цветочки нюхаете, бездельники в рясах, — накаляясь, негодовал он.

И тут перед его глазами предстала нереальная картина: колонной в двенадцать человек, как солдаты, не печатая шаг, а тихо, почти беззвучно, шли в гору по тропинке монахи — молодые и старые, высокие и маленькие, но все худощавые со светлыми лицами.

Волна. Не волна, а цунами ярости накатила на него. Глаза покраснели, окутало грудь, не стало дыхания, сердце забилось в горле. Боясь упасть, он схватился за стоящую у клумбы скамейку.

— Вам плохо? — участливо спросила женщина из группы экскурсантов.

— Нет, всё хорошо, хорошо! Просто жарко! — задыхаясь, ответил он, — идите, я догоню.

Ярость, не найдя выхода, стянула клещами голову, неистовая боль пронзила воспалённые мозги. Мысли метались загнанными белками:

— Монахи! Целый отряд! Розочки нюхают, кушают и нюхают цветочки! Недобитые враги. Всё это разгильдяйство и попустительство дало корни. Не выкорчевали! Расстрелять всех! Нет на вас «хозяина»! Этот бровастый, звездастый укоренил здесь вражье гнездо. Говорят, что на Пасху его прислуга куличи и яйца светит и ему подаёт.

Он поднялся по ступенькам, тихо постанывая от нестерпимой головной боли, повернул вслед за группой. Вошёл в какое-то помещение, и в голове взорвался снаряд, тысячи осколков пронзили мозг, разноцветные цветы закружились в глазах.

— Боже! Боже, как больно! — простонал он.

Пути Господни неисповедимы

Вдруг не стало ничего: исчезла боль, ярость ушла, осталась пустота. Она постепенно стала заполняться никогда не испытанным чувством покоя. Сухой свежий воздух заполнил ранее сжатые болью лёгкие. Он огляделся вокруг. Низкий потолок пещеры, впереди светились огоньки свечек, которые держали в руках люди его группы. Тихий голос что-то рассказывал. Он не стал подходить ближе, боялся расплескать переполнявшее его чувство покоя и тишины. Не думалось ни о чём, хотелось напитаться этим неведомым чувством, продлить ещё хоть на мгновение. Никогда ему не было так хорошо. Оглушённый непонятным своим состоянием, он не помнил, как вышел из пещеры, стараясь держаться от всех в стороне, чтобы не растерять этот неизведанный покой.

Звонкие голоса иностранных туристов, летний жаркий воздух, пряный запах цветов испугали и улетучили незнакомое чувство, и осталась только пустота.

Никогда больше с ним такого не было. И сейчас, с клокочущими хрипами в груди, перебирая пальцами по одеялу, он так хотел того незабытого чувства, которое пережил в Печорских пещерах.

А память продолжала показывать фильм его жизни.

Вот усталое лицо первой жены. Отдавал ей все заработанные деньги и считал, раз дети не голодают, значит, свой отцовский долг он выполнил. Она умерла, оставив детей подростками.

Возникло холёное и наглое лицо сына и испуганные глаза дочери. Дочка всегда была какой-то забитой, пугалась громких звуков, сердитых окриков мачехи. Он второй раз женился, чтобы дети были досмотрены. Но вся любовь и забота молодой жены достались младшенькой, её собственной дочери. Старшие дети были «дармоедами» и «потягущими».

Ему некогда было разбираться в домашних делах, да и дома он бывал редко. Постоянные разъезды не оставляли времени вникнуть в семейные дела. И опять всё повторилось: он отдавал всю зарплату, дети нужды не испытывают — значит, он свой долг выполнил.

Беда пришла, как всегда она приходит, — неожиданно. Вечером, вернувшись домой почти к программе «Время», уютно расположился у телевизора, приказал жене подать ужин. Приготовился слушать новости и комментировать. Основной мыслью его аннотаций было: «не добили вас раньше, развели гадючье племя»! Но, нарушив привычный отдых, жена, подавая ужин, едко спросила:

— Что будешь делать с доченькой своей?

— С кем?

— С «потягайло» нашей! Беременная «шлёндра» такая!

— Как беременная?

— Как беременеют? Как обычно! Как все потаскухи! С удовольствием!

Пути Господни неисповедимы

Жена осмелилась говорить свободно и, что совсем невероятно, с ехидством! Он не спускал подобных вольностей никому, а тут от невероятной новости растерянно повторил:

— Как, как?

— Вот так! Тихоня, тихоня, а что утворила! Правду говорят, что в тихом…

— Молчать! — свирепо зарычал он. Жена мышью юркнула на кухню.

— Ко мне! Стоять! — как на плацу, скомандовал он тихо вошедшей в комнату дочери.

— Как? Кто? Когда?

Но все вопросы остались без ответа. Дочь тихо дрожала каждой частицей тела, опустив глаза в пол. Сколько он ни подскакивал с криком к ней, но ударить не смог. Испуганная, трепещущая, в нелепом старушечьем платье, она вдруг вызвала жалость. Вспомнилась родная мать, такая же забитая, тихой тенью прошла по жизни и оставила его сиротой.

Глядя на жалкую, втянувшую голову в плечи фигурку дочери, он неожиданно спросил:

— Что за жуткое платье на тебе? Ты работаешь, неужели не можешь купить что-нибудь приличное?

— Я все деньги отдаю ей.

Дети называли мачеху безлично — «она».

Дочь так и не сказала, кто отец ребёнка. Ушла, как называлось в его лексиконе, в глухую несознанку. Допросил сына. Воровато пряча бегающие глаза, тот пролепетал, что ничего не знает и что она сама…

— Что сама!? Забеременела? Ветром надуло!?

И тут озарила страшная догадка! Нет, нет! Не может быть! Но согнутая, какая-то скрюченная фигура сына, жуликоватые лживые глаза, бессвязный лепет — подтвердили чудовищную правду.

Он утонул в багровом мареве, и выплыло лицо старика с вырванной косичкой, печальными глазами и тихим голосом: «Боль твоя впереди!».

Из багрового тумана, охватившего всё его существо, вывели крики жены. Глядя на вздрагивающий у его ног мешок, он не мог понять, что это.

— Ты его убил и сядешь в тюрьму, — истерично кричала жена.

Однако стервец выжил, затем ушёл из дома и не вернулся. Позже стало известно, что его посадили, и в тюрьме он умер. Подробности его не интересовали, он вырвал из жизни свой никчёмный росток, но не из памяти. Перед ним возникли лица сына и дочери. Такие разные, но их объединяли печаль и страх в глазах.

— Мои дети жили как брошенные щенки на помойке, сытые, но бесконечно одинокие, — пронеслось в мыслях.

Дочь родила мальчика. Всё стало меняться не только в его семье, но и в стране. Партия, которой он верно служил, стала ненужной. Как поганки в лесу, росли самые разные партии. Все стремились урвать, захватить, отгрызть кусок побольше, пожирнее, и каждая прикрывалась заботой о народе. Всё это он уже слышал, видел, пережил — ничего нового. Просто раньше был один карман — партийный. Сейчас разнесли страну на множество карманов — один больше, другой меньше, а остальные огромные.

Бардак в стране уже не задевал его чувств — это предвиделось. Он сейчас жид другим — любовью. Впервые. Вся жизнь, все его действия были направлены на взращивание хилого росточка — его внука. Такого маленького беззащитного комочка, всеми презираемого и нелюбимого.

Дочь, выкормив без любви и ласки младенца, тихо заснула и не проснулась.

Жена после похорон сказала:

— Малого надо оформить в детский дом!

Но муж решительно ответил:

— Он останется со мной! Ты живи со своей дочкой как хочешь. Мои деньги — это мои деньги! Ты иди работай. Тебе две комнаты и нам две.

Так и стали жить, как в коммуналке, даже кухонное пространство поделили, он никогда не заходил на половину жены. На какие средства она живёт с дочерью, не интересовался. Просто вычеркнул из своей жизни. Живут рядом с ним какие-то люди, пусть живут, ему не мешают.

Сразу после смерти дочери его отправили на пенсию. Он обрадовался, что всё своё время может проводить с внуком. Мальчик оказался аутистом, с множеством внутренних физиологических пороков. Диагноз врачей был единодушный: «не доживёт до трёх лет». Он занимался с внуком: делал массаж, гимнастику, возил по врачам, читал сказки, рассказывал и даже пел. Голос у него оказался мягкий, бархатистый. Внук быстро засыпал под его песни. Они всплывали из детства — печальные и тягучие, как пели в его деревне.

Он занимался с внуком: делал массаж, возил по врачам, читал сказки

Вопреки прогнозам внук дожил до пятнадцати лет.

Они жили вдвоём, каждый их день был наполнен трудами, всё делалось по строго заведённому порядку. Это отвечало их натурам. Аутист и военный всё делают по однажды усвоенному правилу. Он много читал о болезни внука, знал по опыту, что аутисты не любят перемен, привязываются к одному человеку, могут часами предаваться любимому занятию. И он нашёл его для внука — оригами занимало мальчика часами. Он начал с простейших моделей и дошёл до сложных, затем стал сам придумывать. Комнаты заполнили диковинные птицы, замки, деревья. Внук любил конструировать, но, сделав модель, больше не интересовался ею.

Дед с умилением глядел на него и пытался разгадать, как эта светлая головка разбирает путаницу разных линий, последовательность действий. Сам не понимал и простейшей схемы. Ему жалко было выбрасывать изделия внука, и он стал их раскрашивать. Так образовался творческий тандем: внук придумывал и воплощал в реальность идеи, а он расписывал сконструированное. Однажды соседка по площадке (только ей доверял смотреть за внуком, когда отлучался по делам), увидев сад с необычными зверями и птицами и сказочный домик в нём, предложила:

— Такая красота у вас в комнате пылится! Давайте я за процент продавать у себя в киоске буду.

Попробовали — получилось. Изделия стали приносить доход, который откладывался на «чёрный день». Туда же шли деньги, которые платила «контора» к праздничным дням, к Новому году, дням рождения.

— Своих не забывают, «бывших чекистов», как и бывших алкоголиков, не бывает, — говорил он внуку.

Он умирает, оставляет внука одного

Пенсия у него была не маленькая. Жили они безбедно. Хватало на хорошие продукты и на дорогие лекарства для внука. Сумма в долларах на «чёрный день» собралась приличная.

И «чёрный день» наступил. Он умирает. Оставляет внука одного — совершенно не приспособленного к жизни. Не осталось, да и не было на земле человека, которому можно доверить заботу о несчастном. Ни деньги на «чёрный день», ни квартира — не помогут. Жена, старая и больная, а её дочь, сварливая неопрятная баба, ждут не дождутся его смерти, чтобы наконец стать владельцами огромной квартиры.

А его несмышлёное дитя, свет души, сдадут в госучреждение. Что и как там в казённом доме, он не понаслышке знает.

Вновь возникло лицо старика с косичкой: «Твоя боль впереди, и боль будет непереносимая. Помоги тебе Господь»!

Всё напрасно: и жизнь прожитая, и замученные люди, и партия, канувшая в лету — всё напрасно! Выхода нет! Нет решения! Вот она, боль, предсказанная!

Она возрастала, становилась непереносимой… С последним клокочущим вздохом без выдоха он прохрипел:

— Господи! Не оставь моё дитя! Господи! Помоги, Господи!

Тамара КОШЕВНИКОВА

03.04.2019

Поделиться с друзьями: