положа руку на сердце

Решения, которые мы выбираем

Часть 1

Говорят, рождение и смерть — два таинства, которые никогда не пересекаются. Никто не может объяснить, что заставляет встрепенуться маленькую клетку, распрямиться и задышать полной грудью. Но также никто не сможет объяснить, почему та же самая клетка вдруг перестаёт дышать. Из каких просторов и глубин приходит жизнь, и в каких просторах она растворяется? Это мистика жизни — одновременно доступная всем и неподвластная никому. Её мало кто замечает, а тем более, мало кто ей удивляется. Два этих таинства воспринимаются как самые обыкновенные события, сами собой разумеющиеся…

Я, в отличие от большинства, слишком рано вынуждена была заметить рождение и смерть. Собственно, я и есть — рождение и смерть. Или точнее: моё рождение сопровождала смерть. С тех пор эти два таких противоположных события настолько тесно переплелись во мне, что я не совсем точно знаю, где заканчивается одно и начинается другое.

Как это ни трудно признавать, скажу прямо: моё рождение убило мою мать. Не знаю, почему так вышло. Разве мы не смогли бы вместе ужиться на этой земле? Неужели нам обеим не нашлось бы здесь места? Почему была избрана она, а не я? Смерть ведь — это всегда избрание. Но и рождение — избрание не меньшее. Но на что мы обе были избраны, я так до сих пор и не осознала…

Никто открыто не говорил мне об этом. Хотя нет. Говорил. В глубоком детстве мой старший брат. Когда я достала его своей очередной детской шалостью. Ему было тогда лет десять. Он сидел, держа в руках мамину фотографию. В отличие от меня, он её помнил живой. Для него она была осязаема. Для меня — тётя на фото, которую все именуют моей мамой. Глаза его были переполнены тоской и слезами. Я, будучи пятилетним ребёнком, шумно ворвалась в его комнату.

— Уйди отсюда, чтоб я тебя не видел! — прошипел он, застигнутый врасплох в своём горе. — Если бы не ты, мама была бы жива! — он с яростью швырнул в меня тяжёлой подушкой.

Парализованная его ненавистью, я замерла, а он подскочил ко мне и, больно схватив, выставил за дверь. Вряд ли я тогда в полной мере осознавала смысл сказанных им слов. Помню только высокую дверь, словно бетонную стену, вставшую между мной и братом. Помню моё глубокое, тотальное одиночество.

С тех пор образ этой закрытой двери, за которой меня люто ненавидят, не оставлял меня всю жизнь. Я перестала беспокоить брата.

Отец по отношению ко мне никогда не употреблял таких выражений. Но закрытая дверь ощущалась и между нами. Отец никогда не позволял себе ударить меня, обругать. Он заботился о том, чтобы я была накормлена и одета. На очередной Новый год или в день моего рождения исправно дарил мне по кукле. Но он всегда был отгорожен от меня. Никогда не рассказывал мне о себе, не читал сказок, не играл в весёлые игры. Я не могла сесть рядом с ним, чтобы вместе посмотреть телевизор. Он никогда не обнимал и не целовал меня, не закутывал в одеяло перед сном. Лишь однажды, когда забрёл в школу и наткнулся на мою учительницу, которая принялась хвалить меня, два раза потрепал меня по голове. Так тепло и ласково потрепал… Мне кажется, что я до сих пор чувствую его случайную ласку. Тогда при учительнице я сдержалась. Но потом, когда мы вышли из школы, и он держал свою ладонь в моей руке, расплакалась. Тихо, беззвучно. Даже не знаю, видел ли он мои слёзы тогда. Отец ничего не говорил. Просто молча шёл рядом.

Что происходило с ним тогда? Что вообще с ним было? Это всегда оставалось для меня тайной. Он всегда был одинаково угрюмый рядом со мной. С неживым, неподвижным лицом, но цепким, пронзительным взглядом.

Почему он всегда молчал? Предположений у меня было множество. Но они никогда не являются истиной. А принадлежат только мне, а не тому — другому, который уж точно знает правду или, хотя бы, ближе к ней.

Может быть, он видел во мне смерть своей женщины, потерю которой так и не смог пережить? Может, держался от меня подальше, чтобы не сорвать на мне своё горе? И в этом была его забота обо мне? Может, винил меня в своей разбитой жизни и в том, что я преградила ему путь к его счастью? Возможно, в принципе был молчаливым человеком? Или же просто ничего не чувствовал ко мне? Не любил — и всё… Бывает же и такое.

Ответов я никогда не знала. Но видя его цепкий, внимательный взгляд, мне всегда хотелось сбежать, исчезнуть, раствориться. Не быть живой.

Наш дом и не был живым. Если бы сейчас меня кто-нибудь спросил: «С чем ассоциируется твоё детство?», я бы, не задумываясь, ответила: «С гробницей». У нас никогда не звучал смех или громкая музыка — всегда было тихо. Никто не шалил, не бегал, не разбрасывал игрушки. Брат постоянно, сколько его помню, окунался в свою комнату. Чем он там занимался, до сих пор не знаю. Наверное, как все: делал уроки, читал какие-то книжки, слушал тихую музыку.

Я же сидела в своей комнате среди неживых кукол, подаренных на день моего рождения (другими словами — на день смерти моей мамы). Жизнь текла как-то сумеречно.

Однако с братом отец вёл себя иначе. По вечерам они могли играть в шахматы или в карты. Хотя бы это было их общим занятием. А научить меня этим играм никто даже и не пробовал. Я была лишней в этом мрачном мирке. Была той, кто убила их любимую женщину и мать. Их можно понять. Пережив такое горе, они всё же не пробовали уничтожить меня. Даже по-своему заботились обо мне. Но всё же не до такой степени, чтобы замечать меня.

Мне даже кажется, что они не сильно заметили, что я выросла и, наконец, покинула их гробницу. Точнее, конечно, заметили. Но вряд ли мой уход из дома их сколь-нибудь озаботил. Скорее, они испытали облегчение, когда я переселилась сначала в университетское общежитие, а после окончания учёбы переехала в другой город.

Я не стремилась обременять своих родных частым общением. Радости им моё появление никогда не добавляло. Они даже не пробовали первыми позвонить мне. Казалось, что они даже не знали моего номера телефона. А когда по окончании университета я появилась дома, гордая своим свеженьким, вкусно пахнущим дипломом, в надежде, что мой успех растопит их холод, они лишь сухо сказали:

— Надеемся, что это поможет тебе в жизни.

Ни похвалы, ни радости, ни соучастия. Даже не поинтересовались, каких трудов стоил мне этот диплом с отличием. Равнодушием и гробницей — запахом детства — дохнуло тогда на меня. Их не интересовало, через что я прошла, пытаясь выжить в одиночку, без их помощи. Как весь первый курс мне приходилось балансировать на грани и даже падать так низко, что потом трудно было назвать себя порядочной девушкой. Как одна из подружек, наблюдая мою острую нужду, подсказала мне страшный путь:

— Ты очень красива. Мужчины могут оценить тебя по достоинству, и ты ни в чём не будешь нуждаться.

Она, по сути, стала моей сутенёршей, а я — дорогой шлюхой. Она свела меня с молодым мажором, и однажды я отважилась выставить себя на продажу. Никогда не забуду этот чёрный день моей жизни. Один раз. Всего только один раз. Но было это длиной в целую жизнь… После свершившегося я несколько дней приходила в себя, отмокая в сером душе общаги. А когда отмылась от своего позора, очнулась и дала себе твёрдый зарок вырваться из той глубокой ямы, которая пыталась засосать меня. Я порвала со своим позорным соблазном и устроилась подрабатывать уборщицей, затем сторожем, затем нянькой для чужих детей. Но, получая очередную зарплату и глядя на эти жалкие гроши, ощущала соблазн попробовать ещё раз. Всего только разок. Чтобы потом моя спина имела возможность хотя бы месяц держаться в прямом положении. И кричала шёпотом в ночную черноту, продолжая корячиться на этих нищенских работах. И рыдала по ночам, тоскуя о нормальной, разноцветной жизни, о любви брата и отца.

Они не знали всего этого. А ведь именно они обрекли меня на все мои унижения, которые мне пришлось испытать — своей холодностью, равнодушием, отстранённостью.

«Надеемся, что это поможет тебе в жизни»... То ли похвала, то ли пожелание. А всё-таки — сухое бесчувствие. Я взяла диплом, окрашенный моими потом и кровью, и ушла в  промозглую жизнь, чтобы больше никогда не возвращаться назад. Чтобы не ходить улицами, которыми могли пройти отец и брат. Чтобы не дышать отравленным воздухом моего детства. Чтобы скрыть в глубоком подземелье все мои несчастья. Чтобы превратиться в перекати-поле без корней и привязанностей. В общем, чтобы ничего не могло напомнить мне о прошлом, я нашла себе работу в другом городе.

Благо, работа моя позволяла мне самореализоваться. Очень скоро меня оценили. Странное чувство, когда тебя кто-то замечает и ценит не за сомнительные данные — бюст и прочие достоинства, — а за твою суть: за силу воли, ответственность, настойчивость, ум. Я стала хорошо зарабатывать. И расти. Скоро уже заведовала отделом. Потом мне поручили вести целый сектор. Я бесконечно разъезжала по заграницам с представительскими полномочиями. Времена Золушки канули в лету…

Валерий ПАРХОМОВИЧ, г. Минск

22.02.2020

Окончание следует

Поделиться с друзьями: