Старушки-мироносицы

Нет, в одночасье я не стала старой. Как и положено, к своим годам пришла постепенно, проходя положенные этапы. От гибкости к закостенелости членов, от бесшабашности и пофигизма к относительной, если не мудрости, то хотя бы к рассудительности. А главное, перестала осуждать и обижаться. Но всё по порядку, вернёмся к молодости, даже к юности. Итак...

Конец 60-х годов, учимся в 10-м, выпускном классе. Накануне Пасхи классная Полина Константиновна предупреждает:

— Вы все комсомольцы и не стоит появляться в церкви или около неё. Если кого заметят, то… выговор с занесением в учётную карточку комсомольца. А оно вам надо?

Классная ещё долго говорила о пережитках прошлого, булках (так у нас называли куличи), о крашеных яйцах, убеждала, что это просто еда и совсем не имеет значения то, что они крашеные.

Старушки-мироносицы

А мы, голодные после шестого урока, предвкушали чудесные пышные, сладкие- пресладкие булки, которые уже испекли наши мамы…

Раннее утро, мать уже жарко истопила печь и на тёплом печном лежаке стояли в кастрюлях готовые к выпечке булки, покрытые толстым домотканым полотенцем. До ухода в школу, рискуя получить от матери по рукам, я тихонько приподнимала полотенце и заглядывала внутрь кастрюли.

Тесто вяло поднималось, распространяя чуть-чуть кисловатый запах дрожжей.

— Придёшь из школы, сьешь булку с молоком, но после борща.

Мать давала инструктаж шипящим шёпотом. Говорить громко, стучать или грохнуть дверью было непозволительно — тесто «сядет»…

Старушки-мироносицы

А классная продолжала о пережитках, и наконец, отпустила нас, напутствуя:

— Надеюсь, вы не подведёте меня!?

— Конечно, не подведём, просочимся так, что никто нас не заметит! — отвечал балагур Витька Шмаков. С него — как с гуся вода. Не комсомолец, поступать в ВУЗ не собирался, первый затейник на всякую «шкоду».

Вечером собрались на автобусной остановке, ехать ко храму далеко — на другой конец города. Было нас три девчонки: я, Милка, Светка и Витька Шмаков. Он взялся нас протолкнуть в храм.

— Я уболтаю милиционера, а вы пристройтесь к каким-нибудь тёткам и вместе с ними пройдёте.

Маленькой стайкой загрузились в автобус. Надо сказать, что, идя в церковь, мы нарядились. Юбочки едва прикрывали «мадам сижу», кофточки неказистые, какие уж были, зато тёплые — пасхальная ночь была холодной. Вместо школьных косичек начёсанные «бабетты», а у Милки на голове, придерживая полусферическую конструкцию, была надета тонкая сеточка. Мы дружно ахали и, восторгаясь этой диковинкой, осторожно трогали её пальчиком. Это заморское чудо привёз Милке из Москвы отец. Как мы восхищались этой сеточкой — такой удобной, изящной, — что греха таить, немножко завидовали Милке. Среди нас она считалась самой красивой и лучше всех одевалась. Её папа был главным бухгалтером торга. Милка была совсем не жадной: всегда давала поносить свои красивые вещи. Матери нам не разрешали одевать чужое, нещадно ругали, могли и отхлестать. Но нам так хотелось быть красивыми! А без Милкиной нежно-розовой, с вышитыми розами, кофточки, какая красота? Вот и приходилось переодеваться в саду тайком. Но на Пасху все одели свои наряды и от родителей не скрывали, что собрались в храм. Матери просили: «Только не попадитесь». А отцы отмалчивались. Так было у меня и моих подружек. Как у других — не знаю.

Старушки-мироносицы

В понедельник в школе все угощали друг друга булками, мальчишки втихаря играли в битки, выигравший щедро делился яйцами с другими. На еврейскую Пасху, поскольку  одна треть класса были евреи, ели мацу, а на православную — булки. Нам, неизбалованным детям 60-х, всё было вкусно — и маца, и булки, и крашеные яйца. Хотя единогласно решили: булки вкуснее мацы. Но она такая необычная!

Вот мы уже возле храма, стоим поодаль, видим завуча и директора школы, рядом топчется милиция. Беспрепятственно пропускают женщин в платках и бесцеремонно разворачивают молодых людей.

— Сейчас пройдём задворками, подойдём к крыльцу, я заговорю милиционера, а вы под прикрытием тёток бочком, бочком и в церковь.

— А ты как? — спросила Милка.

— Пройду, не впервой, меня не ждите, — сказал, польщённый Милкиной заботой, Витька.

Пробирались тёмным переулком, пролезая в дырки заборов, обходя какие-то сарайчики и, наконец, очутились позади храма. Идя за Витькой вдоль храмовой стены, подошли к крыльцу.

— Теперь внимание: как только я отвлеку милицию — вперёд за бабульками. Не зевать!

И Витька тенью проскользнул к передней части крыльца, нарочито замешкался, и его тут же окликнули.

— Ты куда? — строго спросил милиционер.

— В церковь! — ответствовал Витька.

— Что ты там будешь там делать?

— Молиться! — лаконично заявил он.

— А ну прочитай «Отче наш», молитвенник ты наш! — сердито приказал милиционер.

— Могу и таблицу умножения рассказать, — вошёл в кураж Витька.

— Вот посажу в кутузку до прихода родителей, и будешь повторять не только таблицу умножения, но и решишь все логарифмы или как там… — милиционер замялся, поняв, что завернул куда-то не туда.

Тут ему на помощь пришёл завуч нашей школы, гневно воскликнув:

— Шмаков, как ты можешь? — дальше завуч запнулся, подбирая слова.

— Могу, — бодро ответил Витька, — у меня все деды и бабушки — верующие, тёмные, наверное, были, — и зачастил:

— Отче наш, ежеси на небеси, хлеб насущный…

Сказать, что все — и милиционер, и завуч — в изумлении уставились на Витьку, ничего не сказать. Никто не наблюдал за входящими в храм, все смотрели и внимали бесстрашному, а точнее, бесшабашному Витьке.

Старушки-мироносицы

Мы спокойно вошли в церковь. Люди стояли, тесно прижавшись друг к другу. Пахло чем-то очень приятным, запах был — как на пасеке у деда Миколы. Откуда-то сверху лилось, не слышалось, а именно лилось, чудесное пение. Слов не понять, но от пения становилось на душе радостно, хотелось плакать, и слёзы потекли. Я робко посмотрела на подружек, они тоже плакали.

Мелодичное звяканье колокольчиков сплеталось с мелодией, и пение звучало еще радостней.

Вдруг кто-то в необычных красных одеждах громко вскрикнул:

— Христос воскресе!

И все кругом зычно:

— Воистину воскресе!

И так три раза! Мне показалось, что кричали не только громко, но и яростно. Как будто хотели доказать, что это не легенда, а всё именно так и было.

Старушки-мироносицы

Мы глядели вокруг, старались всё рассмотреть, понять и запомнить. Память впитывала и откладывала всё увиденное. Хотя ничего не было понятно: откуда ароматный дым и зачем, почему все кричат, почему красные одежды? Многочисленные «почему» требовали ответа, а его не было. Но не спрашивать же об этом у классной! Вот память и задвинула эти чудесные впечатления до поры до времени в закрома.

Сколько мы так простояли, не знаю, время как бы замерло. Мы потихоньку продвинулись вперёд, к небольшим ступенькам, и стало всё видно. Один молодой человек носил туда-сюда свечу на длинном подсвечнике. Парень чуть постарше, но с бородой и зычным голосом, что-то говорил нараспев. Трогательно выглядел седой дедушка, маленький, с добрым, радостным лицом, ему, наверное, было тяжело носить такую неудобную одежду.

Милка стала шептать, что ей жалко старенького дедушку. И тут к её голове, вернее, к «бабетте», потянулась сухонькая, сморщенная рука, тёмные, скрюченные пальцы хищно уцепились в сеточку и потянули, чудесная штучка не порвалась, а лишь растянулась под цепкими пальцами.

Милка негромко ойкнула, старушка сильнее дёрнула за сеточку и злым шепотком прошипела:

— Негодница, в бесовские одёжки вырядилась, без платка явилась!

Милка отцепила бабулькину руку от своего сокровища, сеточка не пострадала, целая снова легла на горку съехавших набок начёсанных волос.

Не сговариваясь, мы пулей выскочили из храма, благо людей стало меньше. Опомнились только на крыльце — церковный двор был пуст. Исчезла толпа молодых людей, ушли завуч с директором, не видно милиции. Пусто и тихо. Только за церковной оградой маячила пара человек, но на нас они не обращали внимания.

Ошалевшие от испуга, мы тупо переглядывались. Милка решительным голосом сказала:

— Идём домой! Быстрее! Правильно говорила классная: это тёмные люди, изуверы!

Обида перехлёстывала через край у всех троих. Негодование выливалось в обидные и грубые слова:

— Мы же ничего плохого не делали! Почему так? Старая карга! Темнота!

Перед глазами стояла тонкая, сухонькая, похожая на корявую веточку, ручка, хищно тянувшая сеточку. Надо сказать, что эта картина врезалась в память надолго.

— Где Витька? — переключилась Милка, — его не было видно в церкви!

— Он просил его не ждать, помнишь?

— Уже три часа ночи, дома дрыхнет без задних ног. Кавалер! Бросил барышень на растерзание старым ведьмам! — возмущённо сказала Светка.

— Он не бросал, а предупредил. Может, его в милицию забрали? — встревожилась Милка. И оказалась права.

В понедельник в школе Витька с упоением рассказывал свои приключения. Его вежливо проводили в милицейский УАЗик, привезли в отделение, за решётку не посадили, просто он сидел на скамейке перед окошечком дежурного. Надо сказать, что в то время в нашем лексиконе не было слов: менты, обезьянник и прочей уголовной шелупони.

Освободили его через час, сдав на поруки завучу школы, прибежавшему за своим нерадивым учеником. Завуч, выйдя из милиции, дал хорошую затрещину Витьке и приказал никому ничего не рассказывать. Тот охотно пообещал. Никто не хотел поднимать шум из-за его глупого демарша. И мы молчали, даже между собой об этом никогда не говорили. Вспомнили и говорили только на похоронах Витьки, когда его в закрытом гробу привезли из Афганистана… А вот эпизод с сеточкой долго вспоминали и гневно комментировали.

Старушки-мироносицы

Прошли годы, я постепенно стала воцерквляться, Милка тоже после долгих блужданий среди восточных течений прибилась к православному берегу. Лишь Светка осталась убежденной атеисткой и часто вспоминала этот случай с сеточкой. Я же, ставшая постоянной прихожанкой храма Святой Троицы, ставила на место ярых поборников церковного дресс-кода, говоря:

— Её или его сам Бог привёл в храм, а вы не пускаете. Не так одета! После поймёт, как надо. Не приставайте к человеку!

Одни замолкали, другие жаловались на меня настоятелю, но тот принимал мою сторону.

Я всегда помнила, как обидно и горько было мне, когда нас обличала сухонькая рука старушки. Поэтому я и заступалась за нарушителей церковного этикета.

А во время разгара эпидемии коронавируса, когда все СМИ стали нападать на Церковь как на главного разносчика вируса, нападки особенно усилились на Страстной седмице, хотя в храмах были приняты все меры, которые рекомендовали врачи. Только ленивый не обличал. Я говорила родным и знакомым, общаясь по телефону, что священники сами подвергаются риску, потребляя Чашу после прихожан, и что верующие сами снижают до минимума контакты, но остаться без Причастия нам страшно…

Горячась, я постоянно вступала в полемику. И вдруг вспомнила ту старушку с ручкой-веточкой… И поняла: она, как могла, защищала свою церковь от непонятных, любопытствующих людей. Это они, старушки, были в числе тех, кто сохранил Церковь в годы гонений, это они хранили церковные обычаи, они принесли спасённые иконы и жертвовали свою лепту в храм. Вечная память вам, белые платочки, любимые у Господа мироносицы! И не нам, живущим в довольствии, вас судить.

И я поняла, что доросла до старушки, здраво рассуждающей и прощающей. Но буду ли я такой преданной Матери-Церкви, не знаю…

  Тамара КОШЕВНИКОВА, г. Мозырь

6.05.2020

Поделиться с друзьями: