положа руку на сердце

исповедь смертника

 

Ангел смерти

Я болен.

Я смертельно болен. Маленькая горошина в моей голове скоро превратится в бобовое зёрнышко. И тогда мои мозги не выдержат, надавят всей своей массой на черепную коробку, и она расколется, как орех… Мда… Это я шучу так. Шутки теперь у меня такие...

После того, как врач поведал мне смертельную тайну моего организма, я влился в стройные ряды раковых больных, печально марширующих в могилу. В моём сознании отчётливо застрял тот момент, когда он сообщил мне… Он был серьёзен и немного растерян. И хотя, я думаю, ему не раз приходилось сообщать людям о надвигающейся к ним катастрофе, ему трудно было играть эту роль.

Прежде чем начать, врач долго теребил шариковую ручку, тщательно выбирая слова. И эта его нервозность мгновенно была подмечена мною.

— Что-то не так? — с выжидательным волнением спросил я.

— Результаты анализов, энцефалограмма… — начал он нерешительно, буравя взглядом свою ручку и стараясь не смотреть на меня.

Я всё понял. Отчетливо и сразу. Страх тут же вщемился в сердце. Но я сглотнул его:

— Каковы результаты? — я не узнал своего голоса.

— Неутешительны, — обронил он.

«Неутешительны», — эхом подхватил мой мозг. И застыл в тугой неподвижности.

— Насколько? — я попытался вернуть себе самообладание.

— Очень неутешительны, — уклончиво ответил он.

Повисло тугое, липкое молчание. Всё, что было во мне: страхи, предчувствия, опасения, надежды и планы — тут же сумбурной накипью всколыхнулось. Я понимал, что должен был что-то спросить, что-то уточнить, получить бо́льшую определённость. Но внутри всё застыло. Превратилось в неподвижное желе. Всё вокруг — стол, аккуратные чистые пальцы врача, бесконечно теребящие шариковую ручку, солнце, проникающее сквозь матовое окно , — показалось мне нереальным. Я даже не знаю, жил ли я в тот момент, чувствовал ли хоть что-нибудь. Время остановилось и зависло под потолком. Мне показалось, что я умер и в лучах света предстал не перед врачом, а перед ангелом смерти. И был этот ангел бел и чист.

исповедь смертника

У меня перехватило дух от предстоящих перспектив. В тридцать три года… В возрасте Иисуса Христа ко мне снизошёл ангел смерти и, теребя шариковую ручку, поведал историю моего приближающегося конца.

Перед глазами возникли образы шокированных родителей, ужас на лице жены, молчаливая окаменелость уже всё понимающего сына… Мгновения застыли. Я направлялся в вечность. Все опасения подтвердились: я не подхожу для жизни.

— И что же мне теперь делать? — отрешённо спросил я.

Врач из ангела снова превратился в человека в белом халате. Он говорил о надежде, о мероприятиях и процедурах, которые мне предстоит пройти, — наверняка, он говорил об этом раньше десяткам, а может быть, сотням других. Таким же отрезанным от жизни, как я. Интересно, он сам верил в то, что сообщал мне? Действительно ли он испытывал сочувствие или выполнял часть своей рутинной, хоть и не совсем приятной работы? За что, собственно, он получал деньги? Неужели только за то, что обнаруживал в головах своих пациентов маленькие смертоносные горошины и сообщал им об этом? Неужели я, исправный налогоплательщик, кормил его только затем, чтоб он окончательно лишил меня надежды?

Я вдруг почувствовал острую неприязнь к этому человеку. Всё мое уважение к нему улетучилось, рассыпалось, как снежный ком. Из большого, важного человека он вдруг трансформировался в плохого, невзрачного актёришку, который, дождавшись, когда я, наконец, выметусь отсюда, отбросит свою шариковую ручку в сторону, растянется в кресле, потягиваясь, хрустнет костями и, забыв обо мне, как про отработанный материал, займётся своими будничными делами. Придёт домой и, с осознанием выполненного долга, вытянет свои затёкшие чресла на диване, впялившись в ящик телевизора. Будет сочувствовать потерпевшим от наводнения на какой-нибудь Суматре, с любопытством наблюдать за терактом в Израиле, возмущаться поведением вандалов, оскорбляющих братские могилы и выводящих на них свастику. Поволнуется, повозмущается и отправится спать.

А на следующий день сядет в машину и отправится на работу. На весьма почётную и ответственную работу: сообщать людям о том, что они больше не жильцы, то есть рыть всем им братскую могилу. Всё это мгновенно пронеслось в моей голове. Человек в белом халате, рисующий погребальный крест на сердцах своих пациентов, — для него это всего лишь работа.

Мимо меня прошла большая часть всего того, что он говорил.

— Спасибо, — резко поднялся я, обрывая его на полуслове. Врач, удивлённый моим желанием уйти, тоже встал. Но это вышло у него как-то неловко.

— И всё же я настоятельно рекомендую вам стационарное лечение, — попытался бросить он мне вслед. Я в упор посмотрел в его глаза: глаза человека, живущего скучной, однообразной жизнью. А может, это он — не жилец, а не я? А может, у него замечательная профессия — выводить людей из спячки и дарить им, хоть напоследок, желание полноценной жизни?

— Скажите откровенно: вы сами верите в чудо стационара? — я смотрел ему прямо в глаза, тяжело, не мигая. — Или это только продление агонии?

Он не выдержал моего взгляда и отвернулся, собираясь произнести какую-то очередную врачебную чушь.

— До свидания, — я ушёл, не дав ему раскрыть рта, и оказался один на один со своей смертью. Никаких больниц! Хватит с меня деланного сочувствия. Хватит гоняться за мифической надеждой и никчёмной жалостью. Пора начинать жить!

 

Сколько осталось?

Я долго брёл по залитым жарой городским улицам. Вокруг бежали люди, сигналили машины, витрины переливались цветами радуги. Город растекался соблазнами:

«Только у нас!»

«Скидки 50 %!»

«Подарит Вам райское наслаждение…»

Всё продавалось и покупалось. Всё — кроме жизни…

Я брёл мимо всего этого водоворота. Без цели, без чётко заданного направления. Сталкивался с другими, обходил лужи, останавливался на светофорах. Отовсюду на меня смотрела суетливая пустота. А в моих глазах маячила смерть. Люди вокруг жили и, главное, собирались жить дальше. Я же шёл и гадал: сколько мне осталось? Этот вопрос вдруг навязчиво стал пульсировать в моей голове.

исповедь смертника

Почему я не спросил об этом врача? Сколько? Месяц, год, два? Сейчас на улице кипящее среди асфальта и каменных домов лето. Увижу ли я его снова? Увижу ли распускающиеся листья, брызги снега в лицо, смогу ли прошуршать по осеннему ковру в парке? Может, позвонить этому доходяге-врачу?

Наверное, все пациенты сразу же задают этот вопрос. Значит, я хотя бы в этом уникален! Потому как не спросил его об этом. А, в сущности, кто он такой — этот врач? Бог? Провидец? Я представил, что он должен был ответить, и мой рационализм выдал мне вполне закономерный и ожидаемый ответ типа: «Всё зависит от динамики, скорости размножения раковых клеток…»

Тьфу! Да ну его! Оракул! Какая разница? А все остальные, бегущие, суетящиеся, летящие на скоростях?.. Разве они задают себе этот вопрос, хотя у них, возможно, значительно больше оснований для него, чем у меня? Они просто бегут. И забывают про этот вопрос. Или не хотят задавать его? А может, потому и бегут, что боятся? Если вдруг остановятся, что с ними будет? Дурацкие вопросы полезут в просветлевшую голову: зачем бегут, надо ли это именно им, для чего вообще это беганье, служение, долг? Красивые, вызубренные с детства слова, отвлекающие от вопроса «зачем?».

Если бы всё остановилось, человек бы замер, поражённый своим одиночеством и бессмысленностью. Нет, всё-таки общество хорошо придумало загрузить людей долгом и другой дребеденью. Если бы этого не было, человечество стало бы несчастным. Хотя, всё равно, в жизни каждого наступает остановка. Вот тогда и приходят вопросы без ответов.

Я брёл меж цветных витрин и рекламных плакатов, меж гула машин, пожирающих шелест моих шагов, и звенящей жары. Я был брошен и пуст среди всей этой деловой чехарды.

И тут мне отчётливо представилось: я буду лежать на глубине два метра. Земля… Темно, хоть глаз выколи. Спёртый, зажатый со всех сторон воздух. Не будет ни цвета, ни звука. Полная пустота. Одиночество. Я не буду дышать… Мороз прошёл по моей спине от нарисовавшейся перспективки. Господи, какой ужас уготован нам! И скоро, совсем скоро это произойдёт со мной — обездвиженный, зажатый со всех сторон, ни лучика света.

Я даже остановился. Кто-то сзади налетел на меня. Я зажмурился и перестал дышать, пытаясь ощутить всю реальность моего будущего состояния. И мне стало страшно. Надо мной, у моей могилы будут сидеть жена, сын. Будут что-то говорить, плакать. А я ни слова не услышу. Всё внутри сжалось. И я заплакал. Прямо посреди огромной мятущейся улицы.

«Всё кончено, всё кончено, всё кончено…»

Я не замечал удивлённых, сочувственных взглядов прохожих. Не заметил, как начался лёгкий, весёлый дождь. Я стоял и плакал, не в силах взять себя в руки.

Какая-то бабушка подошла ко мне, сочувственно дотронулась до локтя: «Сынок, сынок…» — что-то неподдельное и очень человеческое светилось в ней. Впервые за сегодняшний день. Незнакомая старушка подарила мне жалость... Она гладила меня по плечу. И эти её прикосновения рождали во мне ещё большие слёзы. Мне хотелось рыдать и драться одновременно. Но она удерживала меня одним своим присутствием и плакала вместе со мной. О чём-то своём, не менее одиноком…

Полная шизофрения!

Я безучастно брёл по улицам, ничего не замечая вокруг. Мокрый от дождя и непросушенных слёз. Страшный вопрос бесконечно сверлил мой больной мозг. А что если эта горошина в голове увеличится или сместится куда-нибудь в сторону? И тогда она прорвёт жизненно необходимую клетку. Я стану больным, обездвиженным, ходящим под себя, зависимым от жены, ребёнка. Они увидят весь мой позор, всё моё унижение, всю грязь, производимую моим организмом. Я с напряжением вслушивался в себя, пытаясь уловить те необратимые процессы, которые происходили во мне, постепенно лишая меня жизни. Но мой организм оставался для меня загадкой... Что будет со мной? А вдруг это произойдёт завтра? Или того хуже — сегодня. Страх ожидания поселился во мне. Жизнь разваливалась на две части: до болезни и — после.

Первая представлялась безоблачной, нереальной и потому в чём-то бессмысленной. В ней я был свободен от этого обрушившегося на меня страха ожидания. В той жизни отсутствовал глобальный вопрос: сколько мне осталось. Хотя я гипотетически всё равно был смертником, но как-то умел не бояться этого вопроса.

А сейчас… В новой, самой страшной части моей жизни, этот вопрос повергал меня в шок. Хотя, казалось бы, что изменилось? Но ведь что-то изменилось. И в самую худшую сторону. Жалость с удвоенной силой охватила моё сердце. Вызвала ужас от грядущих перспектив и повлекла за собой — в моё мертвящее будущее.

Гроб среди квартиры. Я покоюсь в нём. Именно покоюсь — не лежу, не сплю, не отдыхаю… Тьфу! Чушь какая-то! Полная шизофрения! Я, словно со стороны, улавливаю образы. Они не просто неприятны или пугающи. Они аномальны. Но я не могу оторваться от них. Как будто кто-то неведомый посадил меня в тёмный кинозал и начал проматывать перед глазами этот занудный фильм. Видимо, горошине в мозгу нравится эта оскароносная для неё лента.

Жена, мать, отец сидят у изголовья. Первая шоковая реакция уже прошла. Известие о моей смерти потихоньку начинает отвоёвывать пространство в их реальности. В глазах застыли скорбь и неподвижность. Лишь время от времени кто-то из женщин наполнит глаза слезами да прольёт пару капель.

В комнате тяжёло и нечем дышать от поселившейся здесь смерти. В ладонях у меня иконка. Мать заботливо вставляет в скрещённые ладони свечу. Одни встают от гроба, другие подходят — люди не могут долго сидеть рядом со смертью.

Мужики в задумчивости курят на лестничной клетке. Своей смертью я хоть и ненадолго отвлёк их от привычной повседневной суеты. Заставил заглянуть в их собственную вечность.

— Он уже дома. А мы ещё в гостях, — роняет кто-то дежурную фразу.

— Это точно, — неторопливо подхватывают другие. — Хороший мужик был. Кто бы мог подумать…

На кухне кочегарит плита. Женщина-соседка помогает моим сёстрам, которые нет-нет, да и всхлипнут, вспоминая про свои предчувствия и вещие сны. Вчера ещё живая свинья шипит на противнях и сковородках. Как и я, она источает сладко-вкусный запах смерти. Эх, кусочек бы мясца сейчас! Но нельзя. Покойникам жареное вредит…

Кто-то крестится в дальнем углу, словно отмахиваясь от собственной смерти. Тишина. И вдруг кто-то незримый даёт отмашку. Пора.

Всё приходит в движение. Мужики начинают деловито подхватывать меня. Им эта суета привычнее, они обретают в ней силы и уверенность. Женщины в доме начинают тихо подвывать. Жена прижимает к себе сына, ищет поцелуем защиты в его жёстких волосах. Я медленно поплыл по рукам. Плечи моих друзей и знакомых служат залогом моему успешному плаванью. Крепкие мужики упираются плечами. Боятся не уронить. Не такой уж я и лёгкий, каким казался при жизни.

Ад

Ад

Интересно, когда я умру, что встретит меня там? Может, я познаю все тайны бытия? Стану мудрейшим из всех живых… Узнаю, кто убил Кеннеди, и раскрою загадки Атлантиды. Встречусь с великими далёкого и близкого прошлого. Увижу Будду и Христа, которые в тоннельном мраке озарят мне путь…

А вдруг я не достоин всех тайн мироздания? Вдруг ад существует? И я ужаснулся от этой мысли, боясь её развития. Но она обладала не меньшей притягательностью, чем мысли о похоронах. Откуда-то из пыльных шуфляд памяти стали всплывать самые постыдные, самые чёрные мои поступки, за которые я сам себя ненавидел и потому пытался задвигать их подальше…

Однажды я предал своих одноклассников. Мы играли на перемене в футбол, маленьким резиновым мячиком, прямо в школьном коридоре. Никого из учителей не было, чтоб нас утихомирить, и мы носились, как оголтелые, среди стен, увешанных застеклёнными стендами. Чьё-то неловкое движение — и один из распрекрасных стендов падает, звенят битые стёкла. Всё происходит мгновенно. Цепкая рука проходящей мимо учительницы крепко хватает меня за шиворот. Я вижу спины моих убегающих товарищей… Через минуту оказываюсь перед директором. Его строгий взгляд, устремлённый поверх очков, хищно оглядывает мою трепещущую фигуру:

— Кто ещё был там? — лишь спрашивает он, и я понимаю, что от этого ответа не уйти. И вот в его кабинете толпа моих одноклассников. Кто удивлённо, кто с нескрываемым презрением бросает на меня косые взгляды. В тот момент я понял, что значит — быть изгоем. Это, наверное, хуже, чем физическая смерть. Это смерть духовная. Ты вдруг понимаешь, что умер для всего света. Тебя больше нет. Ты для всех — пробел в их жизненной истории. Страх наказания превращается в ничто по сравнению с этой пустотой.

И под взглядом этой пустоты ты потихоньку начинаешь осознавать свою собственную неведомую для тебя двуличность. Оказывается, в тебе живёт ещё кто-то — маленький и чёрный. Тот, с кем страшно уживаться в одном теле. Тот, кто постоянно просится наружу. Тот, кого всю жизнь следует держать в узде, и кого, если б мог, с удовольствием исторгнул бы вон.

…Несколько лет назад жена уехала в командировку. Груз ошалелой свободы свалился на мою голову. В доме зазвенели стаканы (даже не бокалы!), потекли реки разливанные. А в один из этих туманных вечеров, среди всеобщей безудержной вакханалии, появилась женщина. Абсолютная чужая и незнакомая мне. Я даже имени её не запомнил. Запомнилось лишь моё настырное, требующее удовлетворения либидо. Тот самый — маленький и чёрный — выглянул откуда-то из моих глубин и лукаво подмигнул мне. Я превратился в неистовство, в страсть! Лишь на мгновенье, из тумана соткался образ жены. Лик предупреждающего и обиженного ангела-хранителя. Но я быстро отвернулся от него. Минутное побеждало вечное. А когда страсть нашла покой в чужом лоне, мой чёрный демон удовлётворенно улыбнулся и нырнул в свою норку.

И тут раскаянье взорвало мою голову! Я раздвоился, сам в себе породил самобичевание и страх перед моим вторым «Я».

Но самое страшное было впереди. Любовь жены! Когда с порога она бросилась мне на шею и стала осыпать нежными словами любви моё лицо, шею, руки, я был просто убит её чувствами и своим предательством. Уж лучше бы она, как змея, жалила меня в самое сердце!

Сколько было ещё гнусных поступков, которые впоследствии я «перекрестил» в ошибки? Какие ещё тайны хранились внутри бездны моего сердца? Какой новый демон готов был выскочить из меня в следующий раз?

И снова бездны ада представились мне. Только были они значительно более страшными, нежели те, которые рисуют в храмах. Передо мной раскинулась огромная, в закатных лучах пустыня. И в ней ничего — ни цвета, ни запаха. Я один посреди этого остывающего зноя — изгнанный из рая Адам, грехи которого открыты и обнародованы. Рядом из воздуха соткался чёрный демон. Козлорогий бородач. Я узнал его. Это был я. Он настойчиво обличал моё сердце. И избавиться от него не было никакой возможности. И никто не мог прийти мне на помощь. Я был одинок в бездне своего ада — без надежд и покоя.

И вдруг спасительная мысль, как бичом, ударила по моим адским представлениям.

Я должен просить прощения — немедленно! Пока не поздно. У всех, кого обидел вольно или невольно. Они должны, просто обязаны были простить меня. Хотя бы потому, что я умирал без их прощения. Ведь когда-то простили же меня мои одноклассники! Неужели не простит жена, имеющая огромное, доброе сердце? Неужели не простят другие, заслуженно и незаслуженно обиженные? Люди великодушны. Надо только позволить им проявить это великодушие.

А раз люди имеют столько силы для прощения, неужели у них милосердия больше, чем у Бога? Эта мысль всколыхнула моё сердце. Неужели того, что есть у людей, не окажется у Бога? И ад исчез.

Я немного постоял в раздумьи… и свернул в сторону церкви.

 

Что останется после меня?

Если бы не было смерти, жизнь была бы бессмысленна. Зачем спешить, стремиться? Впереди, да и позади — вечность. Куча дел может подождать! Масса мыслей даже не удостоилась бы нашего внимания. Мозг человеческий одряхлел бы и прохудился, придя в состояние овоща.

А что особо замечательного было в моей жизни? Чему я посвятил её? Была ли в ней глобальность? Вот уже почти десять лет я работал журналистом. Одна половина моей жизни состояла в том, что я гонялся за новостями. Вторая — в том, что их описывал. Мелкие сообщения, которые большинством прочитывались от нечего делать, к примеру, сидя в туалете, и через три дня забывались, причём, не только читателями, но и мною. Что давала моя работа? Да, мне было приятно, что я узнаваем, что вхож в элитные круги, со мной запросто могла перекинуться парой слов какая-нибудь залётная знаменитость, панибратски хлопнуть меня по плечу. Мне было приятно, что мой талант оценён не только материально. Я был на высоте, чувствуя близость к небожителям. Какая глупость! На что я употребил свой талант? На бессмысленную погоню за чужой, возможно, не менее бездарной жизнью! Что останется после меня? Сколько известных журналистов кануло в лету сразу после своего ухода. Кто о них вспоминает? Я — такой же…

Господи… Первый раз я по-настоящему, непредвзято пытаюсь оценить свою жизнь с точки зрения вечности, и что из этого выходит? Я понимаю всю её бессмысленность! Почему мне не пришло в голову сделать это раньше? А может, я потому и не обращался к этим вопросам, что чувствовал страх перед ними? Но если бы я понял всё это раньше, смог ли бы тогда бросить всю эту кутерьму? Чем бы я тогда занялся? Как бы к этому отнеслась моя жена, окружающие? Да они бы покрутили пальцем у виска, если бы я представил им честные объяснения своих поступков: «С точки зрения вечности, профессия журналиста суетная и вынуждает меня жить чужой жизнью». Они бы посчитали меня сумасшедшим. И стали бы прессинговать, втискивая меня обратно в свои представления обо мне. Испугался бы я их мнения? Конечно. В здоровом состоянии у меня вряд ли хватило бы решимости на подобный шаг.

Но ведь теперь… теперь я болен! И у меня есть веские основания сделаться свободным! Зажить, наконец-то, не чужой — своей жизнью! Именно смерть подарила мне эту возможность. Может, в этом и состоит главное предназначение смерти?! Мне некуда спешить. Я могу день, два, три посвятить себе и только себе. Тому, что я люблю. Или тому, кого я люблю.

Сколько раз я обещал жене и ребёнку вывезти их из этого пыльного, душного города? Почему бы нет?! Сколько раз собирался к своим родителям, погостить у них? Почему бы мне не съездить на недельку-другую?! Сколько раз говорил своим друзьям, которых не видел годами, что надо бы встретиться? К чему условности? Ведь раньше я мог являться к ним без поводов и предупреждений. Что мешает мне теперь?!

Хоть месяц, хоть два (сколько мне там ещё осталось) я имею право пожить так, как хочу?! Ведь я свободен. Смерть сделала меня таким. Другие должны были бы мне только завидовать в своей бесконечно-бессмысленной суете. Почему бы мне не подарить остаток своей жизни тем, кто этого, действительно, заслуживает — своим близким?

Ошарашенный, я снова остановился посреди улицы… Как давно я не дарил своей жене цветов? Всё было как-то некогда… И я направился к цветочному магазину.

 

Сердце мудрых — в доме печали

Я вышел из церкви. В одной руке у меня был огромный букет цветов. В другой — Библия. Почему я до сих пор не удосужился прочесть самую известную во всём мире Книгу книг?

Я на ходу открыл её на первой попавшейся странице. «Экклезиаст» — значилось вверху. Взгляд мгновенно выхватил фразу: «Сердце глупых в доме веселья, сердце мудрых — в доме печали». Я замер, будто прирос к асфальту. Вот это да! Это же про меня! И так ёмко и точно.

исповедь смертника

Пора начинать жить!

Дверь открыла жена. Глаза её расширились от изумления: в одной руке я держал шикарный букет и Библию. Во второй с трудом удерживал настольный хоккей, который так давно выпрашивал у меня сын.

— Что это с тобой? — счастливая улыбка расцвела на её лице.

— Это тебе, — я протянул ей цветы и шагнул в квартиру. Ничего не объясняя, положил подарки, вынул из кармана билеты:

— В пятницу мы все едем в горы. А до этого навестим моих родителей.

Пора начинать жить! Прямо сейчас!

Валерий ПАРХОМОВИЧ, г. Минск

30.08.2020

Поделиться с друзьями: