положа руку на сердце

Встреча 

Часть 1

Раньше я совсем не верил этой поповской пропа­ганде. Совсем. Как? А вот так... Не верил. Ну, то есть как совсем не верил?

Вот бабушке моей, которая нас всех у Бога отмолила, го­ворил с вызовом и пониманием: «Бабушка, космонавты летали, не видели». Она, бабушка, улыбалась мне и го­ворила: «Ты не веришь — не верь, только молись». Вот так: «Не верь, только молись». И сама всё время моли­лась. А я не молился. Я только загадывал желания у ёл­ки в Новый год, и они сбывались. Абсолютно все. Через некоторое время мне уже и желать-то нечего было. Нет, ну не так чтобы просить клюшку, как у канадского профессионала Бобби Халла, или ещё что-то подобное, а как-то по-тупому исполнялось всё, что бы ни попросил.

Дед мой веру свою особо не выставлял, он просто ушёл весь в неё. Никому ничего не говорил, но и бого­хульствовать не позволял. Возьмёт огромную такую книгу на непонятном языке, откроет её и читает. Почи­тает да вздохнёт. Покачает головой и снова своим кривым, чёрным от работы пальцем по строкам водит и гу­бами шевелит.

Я его спрашиваю:

— Дедушка, что это за книга?

— В этой Книге про всех людей и про все дела человеческие написано.

— А почему на непонятном языке?

— А чтобы дураки не поняли.

Он таким молчаливым с войны пришёл. И книгу от­туда принёс. На фронт уходил малограмотным пар­нем из глухой деревни. Про родителей помнил только, что были они странноприимцами. Детей было десятеро, и хлеб на всю семью пекли на целую неделю, но одну бул­ку всегда откладывали для странников и калик перехо­жих. И когда его в молотилку подо Ржевом закинуло, там он и прошёл все свои университеты.

Встретился с лейтенантом-ветеринаром из Белоруссии. Нашёл его в лесу — тот молча жарил на костре свой партийный билет. Оказа­лось, что во время боя этого лейтенанта засыпало в око­пе, а когда он отрылся, то увидал, что бой уже закончил­ся, а из его взвода он один живой остался. И вот смотрит: кто-то по полю ходит. А это Ангел Божий мёр­твых русских солдат благословляет. Лейтенант этот по­дарил моему деду беззаботную христианскую улыбку и молитву «Живый в помощи Вышнего».

Дед из неё тогда только начало и запомнил. Но через полгода сам лежал на земле и старался быть как мож­но более плоским. Потому как с ним немецкий снайпер игрался — обстреливал, как хотел. А он лежит и видит, как муравьи тащат соломинку… Война, людей убивают, такая трагедия…А они тащат свою соломинку, и им хоть бы хны. Глупая, ничтожная природа, совершенно равно­душная к человеку. И вот тут ему пулей каблук на сапоге оторвало. Тут он неожиданно для себя вдруг крикнул:

— Господи, если живым останусь, я курить брошу!

Крикнул, и ему смешно стало. Перевернулся на спину, а над ним высокое летнее небо, и кузнечики стрекочут. Он закрыл глаза и заснул. Тем и спасся — снайпер его за мёртвого принял. Курить пришлось бро­сать. Но с тех пор стал он как-то молчалив и всегда аб­солютно счастливо улыбался. Пойдём в лес по грибы, я ему гриб несу, червяка показываю, а он мне:

— Ты не тех червей бойся, что в грибах сидят, а тех червей, что людей едят.

Я ему тоже про космонавтов сказал. На что он заметил:

— Тебе, сопля, мнения своего ещё иметь не положе­но. Мать с отцом слушай, стариков чти и ко всем отно­сись с почтением, тогда, может, из тебя, ботало, хотя бы гроб раскрашенный получится.

Я обиделся и спросил, чего он гробом обзывается.

— А это, — говорит дед, — такие люди есть: снаружи пиджачок да галстучек, морда бритая, а в глаза его ры­бьи поглядишь — внутри-то мертвец сидит, человек уж помер давно, по привычке просто ходит и двигается.

И улыбнулся. Я эту улыбку его никак не могу за­быть.

Тут ехал в поезде со стариком. Он сидел много, по­том жил на поселении. Собрался прощаться со всеми родными перед смертью. И вот, точно как дед мой, си­дит у окна, молчит и улыбается. Поезд пошёл, он мне говорит: «Как мне нравится в поезде ехать! Колёсики стучат: тук-тук, тук-тук. За окном красивые пейзажи по­казывают. Хорошо!» Я чувствую, что у меня по лицу начинает дурацкая улыбка растекаться. А он не унимается. Принесли чай. Он опять: «А как мне нравится в поезде чай пить! Сахарок в таких замечательных упаковках, продолговатеньких, хрустящих». Я думаю: «Погоди, вот тебе сейчас простыни сырые принесут, как ты заговоришь?» Принесли простыни. Он их расстилает: «А как мне нравится, что простыни такие слегка влажные, как хорошо». Когда мы с ним в Москве на перрон вышли, я готов был каждую травинку, каждого московского бомжика обнять. Такое счастье было в этом человеке. Хоть и настрадался. По нему видно было…

И дед мой так же улыбался. Я теперь христиан по этой улыбке всегда вижу. Дед улыбается, и в глазах его какое-то бесконечное счастье. Я сначала думал, что это у него после войны, что живой остался. Но нет... «Эх, — говорит, — не слышало то ухо, не видел то глаз, не приходило то на ум человеку, что уготовал Господь любящим Его».

Умер он спокойно и тихо. В воскресенье после служ­бы позвал всех к себе на именины, накормил вкусным пирогом из рыбы, помыл посуду, лёг на лавку, да и по­мер. Бабушка сказала:

— Устал старик. Перекрестился, закрыл глаза, и нет его.

Она с тех пор всё сидела у окна и смерть ждала, как невеста жениха ждёт, что отлучился сразу после свадьбы.

Отец мой уехал из дому в семнадцать лет. И хоть пел он в детстве в церковном хоре, но, вернувшись из воен­ного училища, церковных обычаев дома родного при­знавать не стал. Скоро, как говорил мой дед, он купил себе шляпу и стал важным. Единственный раз, на охо­те, слышал я, как он молится. Из озорства, в одиночку он выпалил в берлогу. Неожиданно выскочил медведь и погнался за ним. Я никогда не слышал, чтобы кто-ни­будь так громко кричал: «Господи, помилуй!» Когда он заскакивал в охотничий грузовик, кто-то из мужиков позади него тоже хотел вскочить на борт и схватил его за ногу.

— Нет, нет, это не я стрелял! — истошно закричал отец. Так был напуган.

Он был истовым партийцем и любил смотреть фильм Райзмана «Коммунист». Бабушка просила его крестить нас с сестрой, но он категорически запретил, именно категорически. Но случай изменил ситуацию. Каким-то чу­дом он оказался в церкви. Его СМУ прокладывало кабель рядом с храмом, вот он и зашёл в надежде, что там всё разрушено. Но храм оказался хоть и обветшалым, но действующим.

Он с интересом встал у стены и вдруг увидел, как мо­лодой диакон совершает каждение. Это возмутило его до глубины души. Как же, идёт середина XX века, кос­мические корабли бороздят небесное пространство, пе­редовая часть человечества строит коммунизм, а здесь молодой парень, полный жизненных сил, служит упад­нической идеологии, кадит «опиум для народа»! И вот мой папа, бывший офицер, строитель светлого будуще­го и коммунист, встал у большой иконы Николы Угод­ника, чтобы, когда дьячок будет проходить мимо, по­смотреть ему в глаза. Так посмотреть, чтобы тот всё понял, снял с себя этот ветхий стихарь и ушёл отсюда, ушёл навсегда. Когда диакон поравнялся с ним и увидел негодующий взгляд отца, в его глазах на секунду вспыхнула боль, но он поклонился, улыбнулся и окадил бла­гоуханным ладаном строителя светлого будущего, слов­но бы тот был иконой. Отец оторопел и вышел из храма в некотором смущении. Он думал о чём-то после и вско­ре разрешил нас крестить. Точнее сказать, «попус­тил» бабушке наше крещение.

Нас с сестрой крестил пожилой поп с величавым ба­сом. Была середина августа, и солнечные блики играли по всему храму. Я совсем не боялся, когда поп поставил меня в таз и стал лить на мою голову из ковшика тёплую воду, и даже когда он стриг меня ножницами, которые немно­го драли волосы. Но когда он взял всех ребятишек за ру­ки, начал водить вокруг тумбочки с иконой и запел: «Елицы во Христа креститеся, во Христа облекостеся, аллилуйя» (а я был самым маленьким и шёл послед­ним), я оторвался от всех и пошёл в противоположную сторону. Поп поймал меня свободной рукой и стал тол­кать впереди себя, как трактор. А после посмотрел на меня строго и сказал:

— Раз ты такой вредный, я тебя в алтарь не поведу.

И не повёл. Так я и не узнал, что там попы делают.

После крещения нам выдали алюминиевые крести­ки с надписью «Спаси и сохрани» почему-то не на верё­вочках, а на алых ленточках.

Дома крестики немедленно изъяли и положили в шка­тулку с мамиными драгоценностями на ближайшие 15 лет. На том и закончилось моё религиозное воспитание. Толь­ко святой Никола строго поглядывал на меня с бабуш­киной иконы. Бабушка же ночью шепталась с Маткой Боской и Попаном Джезусом то по-польски, то по-французски — для конспирации.

А для меня всё началось с Кольки. Мать его всё вре­мя подкладывала ему в брюки то иконку, то бумажку с молитвой. Нас били старшие, а он оставался цел. Мы попадали в передряги, ему — хоть бы хны. Может быть, поэтому из него и получился бандит. Когда мы выросли, он стал работать снабженцем на винзаводе и ездил раз­водить рамсы с братвой на стрелки. В один прекрасный день мочканули его корефана Егора Спициха. И они но­чью с волынами нагрянули к молодому священнику из Всехсвятской церкви, чтобы тот отпел покойника по всем правилам. Пришли, батюшка недолго отказывался под дулом бандитского автомата, пожалев двух своих дочек и матушку, согласился ехать. Он что-то пел над развороченным тремя выстрелами в упор телом Спици­ха, кадил ладаном, что-то читал по своей заношенной книжке. Бандиты остались довольными и вскоре отпус­тили попа домой.

Однако Колька скоро узнал, что Спицих не был кре­щёным, и его заело, а было ли отпевание действительным. Он поехал к попу. Тот ему честно сказал, что не отпевал Егора, а просто над его телом для отвода бандитских глаз отслужил литию по всем умершим православным христианам. Потому как Колькины друзья-бандиты всё рав­но не понимают ничего по-церковнославянски. Кольку эта поповская смелость нисколько не обескуражила, и он весело объявил мне, что «этот поп мне теперь по жизни должен, потому как чуть что — я его братве объ­явлю».

Он стал часто заезжать к батюшке, тот освятил ему его комнату в общаге и служебную машину, но от этого Колька богато жить не стал. Машина через три дня пос­ле освящения разбилась, на что поп резюмировал, что курить в освящённой машине не надо. Из общежития Кольку стали гнать. И тогда он решил разобраться с де­лами небесными. Он приехал к батюшке и поставил ему вопрос ребром:

— С чего это мне так не везёт?

Батюшка сказал:

— Потому что живешь не по-Божьи.

— А как бы мне так сделать, чтобы и по-Божьи, и что­бы у меня всё было? — спросил Колька.

— А ты попроси у Бога всё, что тебе надо.

— Это как так?

— А вот пойдём со мной.

Поп подвёл Кольку к большой иконе Христа и ска­зал:

— Господи, подай рабу Твоему всё, что ему надобно.

Потом обернулся:

— А что тебе, кстати, надобно?

Колька, не моргнув глазом, выпалил:

— Квартиру, машину, дачу.

Батюшка снова обратился к иконе:

— Подай, Господи, рабу Твоему Николаю квартиру, машину, дачу. Аминь.

Через месяц у Кольки на винзаводе произошло ка­кое-то расформирование, и ему от администрации вы­дали квартиру и выделили деньги на покупку автомоби­ля, на которые он не только машину, но и дачу себе купил. В полном недоумении он пришёл к батюшке.

— Как же так-то?

— Да и слава Богу. Ты у Бога просил? Просил. Полу­чил? Получил. Сам заработал? Нет. Ну, так благодари Господа.

— А как?

— А так и благодари. Скажи: «Благодарю Тебя, Гос­поди!»

Колька растерянно поблагодарил и даже решил с это­го момента в церковь ходить и поститься. И под насмеш­ки друганов пропостился целый пост зимою, но за два дня до Рождества напился пьяный и с тех пор не постил­ся. Но стал считать себя весьма религиозным.

Меня этот батюшка Колькин всегда удивлял. Я его встречал в компьютерных магазинах. Все тамошние продавцы его знали. Выяснилось, что он когда-то окончил Московский университет как раз по компьютер­ным технологиям, а потом почему-то стал попом. Пос­ле чудес с Колькой я тоже хотел с ним поговорить, но не мог решиться. А может, не хотел, просто мне было любопытно. Но, уважая его компьютерное прошлое, не­сколько раз заходил к нему в храм. Там мне не понрави­лось — было скучно и непонятно. К этому времени я учился в университете, и единственное, что мне нравилось, — это читать книжки…

Мирослав БАКУЛИН, г. Тюмень

Окончание следует

15.02.2020

Поделиться с друзьями: