Не бойся, я с тобой

Ночью уничтожили старую церковь. Купол с грохотом сбросили вниз, и земля вздрогнула. Поверженные колокола отозвались слабым жалобным гудением. Стены храма разобрали, брёвна с верхних венцов выкорчевали и сбросили на землю. Ветхая двухвековая древесина крошилась, распадалась на щепы. Редкое бревно оставалось целым. Казалось, что церковь, простоявшая более двух веков, сама решила рассыпаться прахом, чтобы не быть в нечестивых руках.

Разрушая дом Божий, люди выполняли поручение партии. За взрыв церкви платили месячную зарплату рабочего, а за «ручную работу» платили ещё больше. В этом месте взрывать было опасно, рядом с храмом, тесно прижимаясь друг другу, стояли жилые дома. Их жители затаились, никто не вышел на улицу, ни одна оконная занавеска не отогнулась. Страшно!

Работали быстро, старались успеть до рассвета. Когда солнце встало, проплывающие на лодках рыбаки, не увидели на привычном месте церкви, всегда приветливо светившей голубым куполом-огоньком. Испуганно крестились и яростно взмахивали вёслами, старались быстрее миновать это место.

На бывшем церковном дворе грязными кучами лежало древесное крошево, куски брёвен, труха, щепки, а целые брёвна были аккуратно сложены в стороне. Железный купол с золочёным крестом и ценную церковную утварь увезли на грузовиках. Отдельной кучей лежали поруганные иконы, без киотов, с вырванными позолоченными и серебряными окладами.

Пока испуганные взрослые робко выглядывали из-за углов на разорённое святое место, мальчишки-подростки обшарили весь церковный двор, там на месте храма, гнилым зубом торчал каменный фундамент. Его цоколь в рост человека не смогли разрушить. Старая кладка, скреплённая раствором, замешанным на яичных желтках, не поддалась ни лому, ни кайлу.

Мальчишки подошли к куче, где лежали иконы, глянули в печальные лики святых, испуганно и молча ушли со двора.

Пацанёнок Гришка задержался возле повергнутых икон. На него смотрели полные ласки и жалости глаза Николая Угодника. Эту икону он хорошо помнил. На воскресной Литургии всегда стоял возле неё, подальше от матери, дергавшей его за руку, шепотом призывающей стоять спокойно и молиться, а не глазеть по сторонам.

Глядя на светлый лик святого и лучащиеся глаза, Гришка, не помня себя, выхватил из кучи икону, крепко прижав её к груди, бросился бежать к яру.

Похожий на ущелье глубокий овраг, разветвлялся на овражки, густо заросшие ольшаником и орешником. Мрачные и таинственные, они отпугивали вездесущих мальчишек. В один из таких страшных овражков и свернул Гришка. Пройдя вглубь, обнаружил небольшую полянку вокруг старой замшелой ольхи. Присел, упёрся спиной в шершавый ствол, перевёл дух, огляделся. Мелкая поросль ольхи вперемешку с раскидистыми ореховыми кустами обрамляла полукругом край поляны. Замыкала пространство глубокая промоина, образовавшаяся от талых и дождевых вод. Её боковые стороны обнажали разноцветные слои земли. Жёлтый песок перемежевывался со светло-коричневым суглинком, красноватая глина отделяла серые подзолистые почвы.

— Красиво, как нарисовано, — подумал Гришка, — красиво и совсем не страшно.

Не бойся, я с тобой

Страшно было там, на церковном дворе. Он вспомнил торчащий остов фундамента, печальные лики святых с поруганных икон, и пацанов, убегающих со двора. Мурашки пробежали по спине, и он передёрнул плечами.

— Здесь тихо и орехи есть, — сказал, глядя на ветки орешника, гнущиеся от плодов. — С голоду не помру.

Гришка приставил к стволу ольхи икону и посмотрел на неё. Глаза угодника излучали ласку и казалось ободряли: «Не бойся, я с тобой!».

— Не боюсь я, — по-мальчишески задиристо вслух проговорил Гришка. — Есть просто хочу.

Встал, подошёл к лещине, нагнул ветку и стал срывать крупные корзинки, по четыре-пять орехов в каждой. Нарвал в подол завернутой рубахи, сел рядом с иконой и неторопливо стал есть.

Перекусив, обследовал лощину, старательно обходя промоину.

По крутому склону добрался до вершины холма, но там увидел только верхушки деревьев, росших в оврагах, спустился обратно к старой сосне.

— Никого нет, только деревья, — обратился Гришка к иконе. — Придётся сидеть здесь до темна. Мамка увидит тебя, не заругает, что целый день меня не было. Она всегда говорит: «Святый угодник Николай, усякий час памагай». Любит тебя мамка и верит тебе.

Он вздохнул и тихо пробормотал:

— И я тоже.

Гришка ещё немного посидел, потом прилёг рядом с иконой, вытянув руку, как бы обнимая её, и крепко уснул.

***

— Завтра я умру, — подумал старик. Если бы его спросили, откуда такая уверенность, ответить не смог. Слов бы таких не нашёл. Просто знал. Свободный от всяких желаний, кроме одного — принять Святые Тайны.

— Машенька, — обратился он к сидящей у постели жене, — Машенька, я хочу причаститься. Завтра я уйду. Позови священника с утра.

— Хорошо, мой родной. С самого утра побегу в храм и позову батюшку Павла.

— Зачем бежать, бегунья ты моя, позвони.

— Церковь рядом. Так вернее будет, сама батюшке скажу!

— Ложись, Машенька, мне хорошо, не болит ничего! Отдохни — завтра будет трудный день.

Жена покорно прилегла на диванчик рядом с кроватью.

А Петрович, так звали старика соседи и друзья, стал вспоминать прошедшее. Прошлое он перебирал как фрукты: этот хорош день, этот с червоточинкой, а этот вовсе выбросить — гнилой весь.

Большим начальником не стал, да и не хотел. Беспартийных не продвигали, ему предлагали вступить в ряды могущественной партии, отвечал, не вдаваясь в подробности: «Не достоин». И вообще говорить он не любил. Шутил, что язык — орган мягкий, да бьёт больно.

Так и прожил Петрович-золотые руки рядовым хирургом. К нему стремились попасть со всей области, никому не отказывал. Единственная его странность — перед операцией замирал на несколько секунд, глядел куда-то вглубь себя, затем делал непонятный жест над больным, и приступал к работе. И только когда стало для кого-то модным, а для кого потребностью ходить в церковь поняли — Петрович молился и крестил больного перед операцией. Так и прошла жизнь. Всякое бывало — и хорошее, и плохое.

Маленькая гордынька, довольство собой — это и составляло муку Петровича, а ещё была у него тайна, которую он должен отрыть в свой последний час и покаяться в нежелании расстаться с тем, кого спас, отдать в надлежащее место. Всё это, как тяжелый рюкзак за плечами, тянуло, задерживало старика. Он точно знал, что в этот путь нужно идти налегке, без тяжёлого груза. И с нетерпением ждал утра.

Не бойся, я с тобой

***

Отец Павел спешил к болящему, подъезжая к дому, увидел стоящие машины скорой помощи и милиции.

— Опоздал, — с ужасом пронеслось в голове. — Не успел!

Зашёл в дом, его встретила заплаканная жена Григория Петровича.

— Батюшка, батюшка он Вас так ждал, так ждал!

Женщина горько безудержно заплакала, ладошками отирая со щёк слёзы.

Отец Павел говорил что-то в оправдание и утешение, понимая, что всё напрасно, главное — не успел.

В комнате за столом сидел и что-то сосредоточенно писал медик. Молодой милиционер смущенно топтался возле. И почему-то стал оправдываться перед отцом Павлом:

— Я это… Так положено. Засвидельствовать. Положено… так.

Спотыкаясь и путаясь в словах, он сконфуженно замолчал.

Отец Павел подошёл к постели, перекрестился и стал читать положенный канон на исход души.

Вдруг тишина, подчеркнутая размеренным шёпотом священника и дыханием людей, нарушилась глубоким всхлипывающим звуком с постели умершего.

Отец Павел замолчал, врач подскочил к постели и стал нащупывать пульс зашевелившегося человека. Бывший покойник открыл глаза, глянул на стоявших вокруг постели, и тихо сказал:

— Мало времени, оставьте нас с батюшкой.

Врач запротестовал, но оживший Петрович твёрдо повторил:

— Мало времени, уйдите!

Ошеломлённые жена и милиционер вместе с недовольным медиком вышли из комнаты.

Через некоторое время вышел отец Павел и радостно сказал:

— Исповедовался и принял Святые Дары раб Божий Георгий. Слава Богу за всё!

Все вошли в комнату к Петровичу. Он светло улыбался и тихо говорил, глядя на висевшую в углу, старую икону Николая Угодника с лучистыми глазами.

— Ты меня простил за то, что я тебя не отдал в храм, когда его открыли. Не мог, ты меня охранял тогда в овраге и всегда был моим защитником. Теперь проводи меня туда, мне с тобой не страшно!

Старик тихо всхлипнул. С его лица будто медленно сняли серую паутинку, оно посветлело и стало такого цвета, какого у живых людей не бывает.

На девятый день после смерти Григория Петровича икону Николая Угодника принесли в храм. Святитель смотрел на каждого лучистыми глазами, как бы говоря: «Не бойся, я с тобой»!

Тамара КОШЕВНИКОВА

18.12.2019

Поделиться с друзьями: