положа руку на сердце

Пюхтицы

– Когда батюшка будет благословлять, ты голову не наклоняй.

– Почему? Все ведь кланяются.

– А ты не кланяйся. Не надо кланяться.

– Почему?

– А потому, что ты наклонилась, а благодать сверху и пролетела. Все головы наклоняют, а ты стой прямо. А батюшка благословит, закончит крестное знамение изображать, тогда и кланяйся.

– Но благодать ведь не пулемётная очередь: попал – не попал… Как это сверху прошла?

– А ты не умничай. Сейчас все грамотные, а простых вещей не понимают. Это бес всех подучил. Сама подумай, когда кланяешься в то время, когда священник тебя крестит, ты же крест ломаешь. Вот так. Стой прямо. И не умничай. Поумней тебя люди знают про бесовские хитрости.

За моей спиной послышалось громкое шуршание, затем глухой стук: что-то упало на пол. Я полуобернулся и увидел сначала спину в синей куртке, а затем голову в тонком голубом платочке.

Пюхтицы

– Ух, – тихо выдохнула голова и снова исчезла, нырнув вниз под моё кресло. Я опустил глаза и увидел на полу большое жёлтое яблоко.

– Вы не яблоко ищете?

– Яблоко, – тихо ответил робкий голосок.

Голова, ответившая мне, всё ещё пребывала внизу. Я наклонился и поднял яблоко. Но чтобы отдать его, пришлось встать и сделать шаг в проход, ибо кресла в сидячем вагоне были плотно придвинуты одно к другому.

Голова в косынке… скорее, головка симпатичной девушки медленно повернулась в мою сторону. На меня смущённо смотрели большие голубые глаза. Через мгновение девушка опустила их. Ресницы у неё были длинные; и пальцы, которыми она взяла яблоко, – тонкие и длинные.

– Спаси Христос, – произнесла она едва слышно. Эта редкая формула благодарения подсказала мне, с кем имею дело.

– Вы старообрядцы? – спросил я негромко и посмотрел на соседку юной барышни – пожилую женщину с довольно грубыми чертами и беспокойным взглядом. Она глядела на меня с тревогой и даже страхом. До «перестройки» и изменения отношения к Церкви ещё две пятилетки, и её можно понять. Ведь хождение в храм гарантировало суровую немилость у власть предержащих. Да и вопрос мой был довольно дерзким. К «никонианам» старообрядцы относятся известно как, и моё вопрошание смутило бы любого представителя «древляго православия».

Бабуля молчала. Барышня сидела в напряжённой позе, по-прежнему не поднимая глаз, а немногочисленные пассажиры заинтересованно поглядывали в нашу сторону. Я извинился за бестактность и пошутил:

– Один раз из-за яблока уже произошла история, которую до сих пор расхлёбываем.

Бабушка посмотрела на меня с ещё большим беспокойством.

– Я имею в виду историю грехопадения наших прародителей, – стал объяснять я, но понял, что делаю это напрасно.

Теперь бабуля глядела сурово и с неприязнью.

Пюхтицы

– Вы, наверно, живёте в Латгалии или на эстонском берегу Чудского озера, – я уже не мог остановиться, не зная, как закончить мой безответный монолог. – Я бывал в ваших краях. Вот где старообрядцы сохранили подлинную Россию! Там даже иконы продолжают писать в каноне.

При слове «иконы» бабуля как-то крякнула и покосилась в сторону соседей.

– С чего вы взяли, что мы из Эстонии? Мы ленинградцы. А в Эстонию едем отдыхать. Купаться в озере… Здесь молочные продукты очень хорошие, и всё здесь хорошо, – чересчур сладко проговорила бабуля и даже слегка кивнула в сторону соседей, говоривших друг с другом по-эстонски.

– Простите. Я просто услыхал, как ваша… внучка или попутчица сказала: «Спаси Христос!» А так теперь благодарят только старообрядцы.

– Ишь, умник, – проворчала бабуля. – Скажи спасибо, что поблагодарила.

Она двинула соседку локтем в бок. Довольно сильно. Та даже вскрикнула. Но глаз не подняла и осталась сидеть в прежнем положении.

– Другие теперь и спасибо ни за что не скажут, – продолжала ворчать бабуля.

Моя жена, сидевшая впереди меня, оглянулась и «сделала страшные глаза». Я наклонился к ней.

– Что ты пристал к людям… Сейчас наша остановка.

Я попрощался со странными соседками, ещё раз извинился, перекинул сумку через плечо, взял на руки сына и двинулся к выходу. «Наверно, они не старообрядцы. Ведь бабуля говорила, как не надо кланяться при священническом благословении. В Латгалии и Причудье живут “беспоповцы”. Священников у них давно нет».

– Йыхви, пассажиры, выходим. Йыхви. Стоянка две минуты, – навстречу мне шла по проходу высокая полная проводница. Пришлось вжаться в спинку кресла. Мы с трудом разминулись…

Пюхтицы

Пюхтицкий монастырь не похож ни на какой другой православный монастырь. Всё в нём построено в русском стиле, но с… европейской прививкой. Какая-то мало объяснимая, но несомненная особенность была во всём: и в самой архитектуре, и в организации пространства, и в высоких подклетах из больших валунов, на которых стояли монастырские постройки. Даже цветочные клумбы повсюду казались необычными.

В конце семидесятых годов в коренной России действовали лишь два монастыря: в Троице-Сергиевой Лавре и в Псковских Печорах. В остальных монастырях были в лучшем случае музеи, а в большинстве – тюрьмы да психиатрические лечебницы. В Эстонии Пюхтицкий монастырь сохранился чудом. В тридцатые годы его миновала участь русских монастырей, поскольку Эстония была независимым государством, и там церквей не ломали. А в хрущёвские гонения на Церковь тогдашнему архиепископу Таллиннскому и Эстонскому Алексию (будущему Патриарху) удалось сделать немыслимое. Он оповестил мировую церковную и политическую общественность о планах коммунистов закрыть монастырь. Началась бурная протестная кампания, и Пюхтицкий монастырь отстояли…

Наши соседки по вагону ехали дальше с особой целью – добраться к отцу Василию в Васк-Нарву. Прощались они с нами, как с любимыми родственниками. Трудно было узнать в улыбавшейся пожилой женщине ту самую хмурую бабулю, которую я тщетно пытался разговорить в вагоне.

Она вышла с внучкой на той же станции Йыхви. Сначала они старались приотстать от нас, пока мы шли от железнодорожной станции к автобусной. Но как только бабуля разглядела нашего болящего сына, поняла, что совместное путешествие продолжится, и мгновенно переменилась.

– Так вы, наверное, к отцу Василию? – она широко улыбнулась, засвидетельствовав большую нелюбовь к стоматологическому искусству. Сверху у неё сиротливо торчали, как у зайца, два жёлтых зуба. Снизу зубов было больше.

– Сначала в монастырь. В Пюхтицы. А потом – к отцу Василию, – я тоже улыбнулся.

Пюхтицы

– Вам к нему, а не в монастырь нужно, – решительно заявила она, кивнув на нашего сына. – Хотя окунуться в источнике неплохо. Окунитесь, и сразу к отцу Василию – в Васк-Нарву. Это недалеко. Полчаса езды.

Уже сидя в автобусе, она рассказала нам о чудотворце-батюшке, к которому на отчитку приезжают бесноватые со всей страны. Они с внучкой едут к нему в третий раз. Она наклонилась ко мне и заговорщицки прошептала:

– У Оленьки моей испуг.

И прочла мне, по сути, лекцию о хворях, не поддающихся современному врачеванию, ибо дело не в болезни как таковой, а в бесах. Рассуждая о коварстве врага рода человеческого, она рассказала историю своей внучки. Заодно представилась: «Я – Марфа Марковна. Нынче таких имён не дают, потому не спутаешь».

А история Оленьки такова.

Отец бросил её с матерью – дочерью Марковны, – когда Оленьке не было и двух лет. Мать горевала недолго, завела дружка. Тот оказался адептом какого-то восточного учения. Пожила она с ним год-другой и, по слову Марковны, «совсем улетела в глубокую лужу». С матерью перестала разговаривать, сидела часами со стеклянными глазами, поджав под себя ноги, читала какую-то «Агнюгу» (очевидно, Агни-Йогу), а потом вообще исчезла вместе с внучкой. Лет десять не подавала о себе вестей. Обращалась Марковна и в милицию, и к экстрасенсам. Наконец, узнала, что дочь с любовником обретается на Алтае. Там несколько питерцев облюбовали тихие места и жили «в согласии с природой». С властями как-то ладили. Особых нареканий на них не было, но за ними «поглядывали». Попытки увлечь местное население светом их «откровения» успеха не имели. Самых прытких хотели за тунеядство посадить, но они, оказывается, работали. Дочь в библиотеке устроилась, а хахаль её – в колхозной конюшне. На письма дочь не отвечала, а два года назад Марковна узнала: она умерла. Письмо пришло от незнакомой женщины, сообщавшей, что дочка Ларисина живёт у неё и хочет вернуться к бабушке. Марковна может её забрать. В тот же день Марковна полетела в Барнаул, а потом – до Бийска и дальше – в горы по знаменитому Чуйскому тракту. Нашла нужный адрес. Село оказалось старообрядческим. Народ крепкий. Но доброта у них какая-то особая. Женщину, приютившую её внучку, – бабу Гликерию, даже на год от молитвенного собрания отлучили за то, что никонианское дитя в дом взяла. Да ещё от матери-язычницы! Целый год земляки не общались с бабой Гликерией. А потом вдруг, словно опомнились, начали всем миром ей помогать. Оленьку полюбили. Она кроткая. Двумя перстами молится. А читает псалмы – чистый ангел. Стала она на их службах читать. (Вот почему она мне в поезде сказала: «Спаси Христос!»)

Пюхтицы

А претерпеть Оленьке пришлось немало. Сожитель матери начал к ней приставать. Убежала она от него среди ночи в одной рубашке по снегу – к бабе Гликерии. Дай ей Бог здоровья! А того аспида не поймали. Исчез. А вот у Оленьки испуг начался: по ночам кричит, в обморок падает часто.

Слушая Марковну, я украдкой поглядывал на Олю. Её время от времени передёргивало – сильная судорога пробегала по телу. Она вытягивала вверх подбородок и шумно втягивала в себя воздух, словно кто-то сжимал ей челюсти.

– Вся надежда на отца Василия, – продолжала Марковна. – После его отчиток Оле лучше. На несколько месяцев. Но в городе такого нахватаешься… Батюшка говорит, что ей надо при нём жить с годик. А потом в монастырь, чтоб защита была на всю жизнь…

Уже из отходившего автобуса Марковна крикнула, чтобы мы не задерживались в монастыре, а поскорее приезжали в Васк-Нарву к отцу Василию.

Распрощавшись с попутчицами, мы прошли через Святые ворота и оказались, безо всякого преувеличения, в ином мире поразившей нас красоты и гармонии. Великолепный храм, море цветов, монахини в длинных, до самой земли, одеяниях. Молодые монахини передвигались с какой-то легкостью, будто не касаясь земли. Они не смотрели по сторонам и не разглядывали тех, кто шёл им навстречу, а приветствовали встречных низким поклоном. Так же, не поднимая головы, отвечали на приветствия.

К нам подлетела, именно подлетела, девушка в ситцевом платье в мелкий цветочек и лёгкой белой косынке, ласково улыбнулась и сказала, что нужно, прежде всего, благословиться у матушки Варвары. Мы последовали за ней к дому настоятельницы.

Пюхтицы

Матушка-настоятельница сидела на скамейке с монахиней в белом апостольнике. Обе были неправдоподобно белолицыми. Человек в миру либо загорит, либо ходит с лицом, на котором зримо отпечатались следы греха, заморской косметики или долгого пребывания на улицах современного города. Лица же этих женщин свидетельствовали о ЧИСТОТЕ. У настоятельницы было доброе, очень простое лицо. Вторая же показалась мне образцом женской красоты. Они сидели, словно сошедшие с полотна Нестерова посланницы Святой Руси.

Настоятельница спросила, откуда мы и чем занимаемся в миру, внимательно, с сочувствием посмотрела на нашего сына. Потом обратилась к девушке, приведшей нас к ней: «Танечка, отведи их на горку».

Эта Танечка сейчас – мать Серафима, настоятельница Иоанновского монастыря, где покоятся мощи Иоанна Кронштадтского, а монахиня, сидевшая рядом с матушкой Варварой, – матушка Георгия, настоятельница Горненского монастыря в Святой земле.

Танечка поклонилась матушке, и мы двинулись в сторону невысокого холма с храмом, обогнули его, постояли у могилы князя Шаховского, принявшего большое участие в строительстве монастыря, и вошли в «дом на горке» с тыльной стороны. Нам предложили просторную комнату со сводчатым потолком и десятком кроватей. Танечка пообещала, что соседей у нас не будет.

Четыре дня мы прожили в этом дивном месте, посещая утром и вечером долгие монастырские службы. Нас поразило монашеское пение. Всё было непривычно: покойно, молитвенно и радостно. В тогдашнем Питере не было ничего подобного. В церквах помимо толчеи чувствовалось сильное напряжение из-за боязни столкнуться с соглядатаями. Однажды на Пасху в Спасо-Преображенском соборе к моей жене подошел её студент – комсомольский активист – и заявил, что если она не поставит ему на экзамене хорошую отметку, то он донесёт на неё декану.

В Успенском соборе Пюхтицкого монастыря чувствовалась свобода. Подлинная свобода во Христе и свобода в обычном, житейском, смысле. Всё нас окружавшее свидетельствовало о высоком и прекрасном: повсюду были знаки горнего мира, а дольний – прикровенно показывал, что Святая Русь никуда не делась. Я заметил двуглавых имперских орлов на хоругвях. Такое даже представить было невозможно: символы царской власти на 64-м году власти советской!

Пюхтицы

Паломников в монастыре немного. В храме стояли в основном монахини. Несколько пожилых монахинь в схимнических облачениях, расшитых белыми крестами, ангельскими низко опущенными головками, обрамлёнными крыльями, трудно различимыми славянскими письменами, сидели на скамьях у западной стены и перебирали узелки чёток. Справа, у солеи, под иконой Успения Божией Матери молились разновозрастные дети.

Было несколько девочек от трёх до десяти лет и три отрока лет десяти-двенадцати. Один из них время от времени одергивал девочек, начинавших перешёптываться и шалить. Иногда он выводил из храма устававших стоять неподвижно самых маленьких – «немного проветриться». Происходило это тихо. Нам с женой пришлось присутствовать в храме по очереди. Одному нужно было гулять с сыном. Стоять или даже сидеть на одном месте он долго не мог. Мы заходили с ним в храм, когда начиналось причастие.

Одна из девочек после первой же Литургии подошла к нам, взяла нашего сына за руку и вызвалась проводить нас к источнику. Она представилась Аней, мама её – иконописец, и они приехали из Москвы.

– Пойдём, Петя, – обратилась она к нашему сыну.

– Откуда ты знаешь его имя? – удивился я. – Мы называли его по имени только при Танечке.

– Здесь все знают, – очень серьёзно ответила Аня и кивком головы пригласила нас следовать за ней.

Мы спустились к рощице. Тропинка, петляя между сосен, вела вверх. Впереди шла пожилая женщина, тихо напевая «Богородице, Дево, радуйся!» Неожиданно она упала на колени и, сделав земной поклон, стала целовать корень сосны. Потом быстро поднялась и продолжила путь.

– Это она стопочку Богородицы поцеловала, – объяснила Аня.

Мы остановились возле сосны. От её ствола во все стороны по поверхности земли разбегались толстые корни. На одном из них – утолщение, похожее на небольшую женскую или детскую стопу идеальной формы, ровно очерченное изящным орнаментом в виде кружочков, оплетённых тонкой жилкой.

Пюхтицы

– Папа с мамой не верят, что это след Богородицы. Скорее всего, игра природы. А вот явление чудотворной иконы здесь было на самом деле, – пояснила Аня. – Но если народ верит в стопу Богородицы, пусть верит. Это никому не мешает.

Слышать подобные суждения от десятилетней девочки было странно. Я понимал, Аня, выросшая в церковной семье, знает много такого, о чём я и не догадывался. У неё есть чему поучиться. И главное, можно говорить, как со взрослым человеком. Другое дело – стыдно за собственное невежество и незнание того, что девочке ведомо с пелёнок.

Мы перешли по мостику ручей. На полянке, с трёх сторон окружённой деревьями, находились небольшая часовня с иконой Пюхтицкой Божией Матери и деревянный сруб купальни. Возле него стояли несколько женщин и старичок. Мы подошли к ним. В этот момент Петя стал вырываться и проявлять беспокойство. Нам предложили окунуться без очереди.

– Ишь, как благодать чувствует, – проговорил старичок и широко перекрестился…

Вода оказалась ледяной. Первую молитву я прочитал не спеша и, прижав Петю, присел, погрузившись в воду с головой. Петя громко закричал и стал вырываться.

– Исцели его, Господи! Верую, Господи. Помози моему неверию.

Я быстро окунулся ещё два раза. Петя наглотался воды и, с ужасом глядя на меня, зашёлся в кашле. Я быстро поднялся по скользким ступеням и надел на него рубашку. Он перестал кашлять, но начал дрожать всем телом, постанывая и издавая незнакомые звуки. А ведь он с рождения не говорил и не смотрел в глаза, словно укоряя нас: «На вас и глядеть не хочется»…

В роддоме нам не сказали о родовой травме, и мы упустили драгоценное время, когда можно было многое исправить. Отставание в развитии стало очевидным только через полгода. Врачи объясняли, что так бывает и успокаивали…

Я повёл притихшего Петю в поле. Жена взяла его за другую руку, и мы пошли, прислушиваясь к Петиному бормотанию.

Пюхтицы

– Ты что сказал? – спросил я его в сильном волнении.

Он снова забормотал. Мне показалось это осмысленным ответом, мол, произошло чудо, и Петя получил исцеление в святом источнике. Он всё понимает и скоро начнёт нормально говорить.

Я сел в траву и посмотрел ему в глаза. Он не стал отводить взгляд. Действительно, чудо! Впервые за четыре года сын глядел осмысленно и прямо в глаза. «Ежели бы на горящие угли его посадил, он бы ещё и не так смотрел. Он бы всё, что о тебе думает, сказал!» – Это был ничем не заглушаемый голос сомнения. Мне бы возблагодарить Бога да помолиться усердно, а я, сомневающийся и смущённый, вдруг вспомнил, что мы ещё не завтракали, и почувствовал приступ голода…

Трапезы в монастыре были скромными. Широкий стол едоков на двадцать стоял под открытым небом. Кто-то приносил из кухни кашу или щи. Иногда появлялась картошка в мундире. Ржаной хлеб собственной, монастырской, выпечки и казался невероятно вкусным…

Александр БОГАТЫРЁВ

Поделиться с друзьями: